Журнал ГЛАМУРНО — развлекаем, просвещаем, удивляем!
— Положи телефон на стол экраном вниз. И присядь. Разговор предстоит долгий, и мне нужно твое полное внимание, а не бесконечная переписка по работе.
Леся остановилась в дверях кухни, так и не поднеся вилку с кусочком мяса ко рту. Она вернулась после изнурительного десятичасового дня, только что выиграв для своей компании крайне сложный тендер, и последние часы мечтала лишь о горячем ужине и тишине. Вместо этого её ждал Андрей. Он сидел во главе стола, выпрямившись неестественно прямо и сцепив пальцы в замок. На лице — ни привычной усталости, ни радости от встречи, лишь застывшее выражение, напоминавшее гипсовые маски античных правителей из учебников истории.
— Ты сейчас серьезно? — медленно спросила она, опуская вилку на тарелку. Звон металла о фаянс в тишине кухни прозвучал слишком резко. — Андрей, я закрыла сделку на три миллиона. У меня в голове гул стоит. Может, свои воспитательные речи перенесёшь на выходные?
— Для этого не нужны выходные. И я не шучу, Леся, — Андрей даже не моргнул. Он говорил ровно, тщательно выговаривая каждое слово, и в его голосе Леся отчетливо уловила интонации его отца, Григорий. Та же категоричность, та же уверенность в собственной правоте. — Днем я был у родителей. Отец собрал всех: меня, братьев, дядю Роман. Мы обсуждали, как обстоят дела в наших семьях. И пришли к неутешительным выводам насчет нас с тобой.
Аппетит исчез мгновенно, уступив место холодному раздражению. Леся откинулась на спинку стула и скрестила руки на груди, глядя на мужа так, как смотрела на подчиненного, пытающегося оправдать провал сроков нелепыми отговорками.
— То есть вы обсуждали меня? Без моего участия? — уточнила она, и в голосе зазвенела сталь, от которой обычно терялись стажеры. — Это у вас теперь такое семейное развлечение?
— Не передергивай. Речь шла не о тебе как о личности, а о проблеме, которую создает твой образ жизни, — Андрей наконец двинулся, достал из кармана сложенный вчетверо лист бумаги и аккуратно развернул его, словно собирался зачитывать указ. — Отец справедливо заметил, что я стал плохо выглядеть. По утрам у меня нет выглаженных рубашек, питаюсь чем попало, а дома отсутствует та атмосфера, которая должна наполнять мужчину силой.
— У тебя есть руки. И утюг тоже есть, — спокойно парировала Леся, чувствуя, как внутри закипает злость. — И домработница приходит дважды в неделю. Если не хватает атмосферы — купи свечи. Причем здесь моя работа?
— При том! — Андрей ударил ладонью по столу, и лист подпрыгнул. — Домработница — чужой человек! Она делает это за деньги, а не из любви к дому. Жена должна создавать уют сама. Отец сказал прямо: твоя карьера — как раковая опухоль для нашей семьи. Ты стала холодной, расчетливой, разговариваешь со мной как с деловым партнером. Ты перестала быть женщиной, Леся. Превратилась в машину по зарабатыванию денег, которые мне, как главе семьи, не нужны в таком объеме, если расплата за них — мое мужское достоинство.
Она смотрела на него с изумлением. Всё происходящее напоминало плохо поставленную пьесу Островского, только декорации были из двадцать первого века: индукционная плита, светодиодная подсветка, умная колонка в углу.
— Твое достоинство страдает из-за того, что мы можем поехать на Мальдивы, а не на дачу к твоему отцу? — холодно спросила она. — Или из-за машины, которую я тебе купила, чтобы ты ездил к своему драгоценному папе за советами? Андрей, ты вообще слышишь себя? Мы живем в мегаполисе. Я ведущий аналитик. Моя зарплата вдвое выше твоей. Три года это никого не смущало.
— Вот именно! — он резко указал на неё пальцем, и жест был настолько агрессивным, что Леся невольно отодвинулась. — Я был слеп. Позволил тебе поставить себя под каблук. Но отец открыл мне глаза. Женщина, которая приносит в дом больше мамонта, чем муж, рано или поздно начинает считать себя главным. Это разрушает порядок. Это противоестественно. Если ты добытчик — я превращаюсь в приживалку.
Он поднялся и зашагал по кухне, заложив руки за спину. Походка стала тяжёлой, нарочито важной — будто он примерял на себя роль патриарха, до которой ему было бесконечно далеко.
— Поэтому мы приняли решение, — торжественно произнес он, остановившись у окна и глядя на огни ночного города. — Нужны радикальные меры. Полумеры не сработают. Отец сказал: если гангрену резать по кускам, пациент умрет. Надо действовать сразу.
— Кто такие «мы»? — тихо спросила Леся. Она уже понимала, куда всё идет, но разум отказывался принимать это всерьез. — Ты и твой отец? А мое мнение вас не интересует?
— У больного не спрашивают, какое лечение ему назначить, — отрезал Андрей, поворачиваясь к ней. В его глазах горел фанатичный блеск новообращенного, нашедшего «истину». — Ты заражена карьеризмом, Леся. Отравлена феминизмом и мнимой независимостью. Тебе кажется, что офис — это твоя жизнь, но на самом деле это клетка, мешающая тебе исполнить свое предназначение. Муж, дом, будущие дети — вот где твое счастье. Ты просто сбилась с пути. И моя обязанность — вернуть тебя. Даже если тебе это не понравится.
Леся медленно поднялась из-за стола. Усталость исчезла, уступив место всплеску адреналина. Она сдерживала себя изо всех сил: стоит повысить голос — и он тут же объявит её истеричной и нестабильной.
— Я не больна, Андрей, — отчеканила она. — Я успешна. И лечиться от успеха по рецептам домостроя, которые тебе внушил твой отец, я не собираюсь. Ты всерьез предлагаешь мне перечеркнуть десять лет труда ради того, чтобы гладить тебе рубашки?
— Я не предлагаю, — Андрей усмехнулся, и эта улыбка не предвещала ничего хорошего.
