Зал судебных заседаний тонул в сером мареве затянувшегося полудня. В воздухе витал запах казенной мастики и дешевого кофе из автомата в коридоре, который странно диссонировал с ароматом дорогого селективного парфюма моих оппонентов.
Мой муж, Виктор, сидел напротив, вальяжно откинувшись на спинку стула. Он поправил манжет сорочки и едва заметно подался вперед.
— Ты больше никогда не прикоснешься к моим деньгам, Вера, — прошептал он так тихо, что услышала только я. Его голос был пропитан ядом и абсолютной уверенностью в собственной безнаказанности. — Ты пришла в этот дом с одним чемоданом старых вещей, с ним же ты из него и выйдешь. Я стер тебя из своей жизни, а теперь сотру и из своей бухгалтерии.
Его мать, Софья Борисовна, сидела чуть поодаль, сложив руки на коленях. Она не скрывала брезгливой усмешки. За все девять лет нашего брака я так и не услышала от нее доброго слова.
— Она всегда была нам не ровня, Витенька, — громко, словно меня здесь и не было, произнесла она. — Сорняк на ухоженной клумбе. Пора было заняться прополкой.
Свёкор, Петр Аркадьевич, человек слова и холодного расчета, лишь молча кивнул, подтверждая вердикт жены. Он даже не смотрел в мою сторону — для него я уже перестала существовать как объект, достойный внимания.
Но настоящим украшением этой «сцены казни» была Алина — новая пассия Виктора, дочь медиамагната, чье состояние исчислялось цифрами с девятью нулями. Она грациозно поправила бриллиантовое колье на тонкой шее, камни в котором стоили больше, чем моя квартира в спальном районе, полученная когда-то от бабушки.
— Бедняжка, — протянула она с притворной жалостью. — Наверное, трудно возвращаться в нищету после того, как попробовала жизнь на вкус.
Они все ждали моей истерики, слез или мольбы. Они были уверены, что я — лишь тень их величия, маленькая женщина, которую они раздавят и не заметят.
Судья, женщина с усталыми глазами и безупречной прической, взяла со стола белый конверт, который мой адвокат передал ей минуту назад. Она вскрыла его неторопливо, почти торжественно. Зал замер. Виктор самодовольно улыбался, ожидая, что сейчас будут зачитаны мои жалкие требования по алиментам.
Судья пробежала глазами по строчкам. Сначала её брови поползли вверх, затем уголки губ дрогнули. Тишина стала звенящей. И вдруг… она громко, искренне, почти до слез рассмеялась. Она сняла очки, промокнула глаза платком и, едва сдерживая новый приступ хохота, произнесла:
— Это лучшее, что я читала за двадцать лет юридической практики. Господин адвокат, вы уверены, что хотите приобщить это к делу в открытом заседании?
— Безусловно, Ваша честь, — мой защитник едва сдерживал улыбку.
