В начале июня Роксолана неожиданно позвонила.
Был обычный рабочий день. Ярина трудилась из дома — к тому моменту они с Тарасом почти окончательно перебрались в свой дом, выбираясь в город лишь по необходимости. За окном виднелась старая груша: вопреки ожиданиям, она оказалась крепче, чем казалось раньше, и весной расцвела так пышно, что Ярина каждое утро первым делом подходила к окну.
— Яр, привет, — раздался голос Роксоланы. В нём звенела приподнятая, почти праздничная нотка. — Слушай, мы думаем к вам заехать. С детьми. На всё лето, представляешь? Мы с Виктором будем на работе, а ребята пусть поживут у вас.
Ярина на мгновение растерялась.
— В каком смысле — поживут у нас?
— Ну у вас же теперь дом! Свежий воздух, природа. А лагерь сейчас — сама знаешь, какие гривны стоит. Мы привезём их в пятницу, а заберём в конце августа. Они уже не малыши, справятся. Ты ведь не против?
Ярина молча смотрела на грушу за стеклом.
— Сколько их?
— Трое. Ты же знаешь — Андрей, Маргарита и Степан. Они спокойные. Ну… почти.
— Роксолана, подожди. Вы хотите оставить у нас троих детей на всё лето, пока сами будете работать?
— Ну да! Я же говорю, они большие. А вы всё равно дома, присмотрите. Яр, ну это же не трудно? Им на свежем воздухе полезно, да и вам не скучно будет.
— Роксолана, — спокойно произнесла Ярина, — мы не детский лагерь.
— Что?
— Не лагерь. Помнишь, как ты сказала, что вы не кредитное бюро, когда мы просили взаймы на строительство? Вот и мы с Тарасом — не лагерь.
В трубке повисла тяжёлая пауза.
— Ты серьёзно? — голос Роксоланы изменился. В нём звучала не обида, а искреннее недоумение, словно она только сейчас поняла что-то очевидное.
— Серьёзно. Мы не возьмём твоих детей на всё лето. Прости.
Связь оборвалась.
Тарас узнал об этом вечером.
Они сидели на веранде: Ярина с книгой, он с кружкой чая. Она почти дословно пересказала разговор. Он слушал внимательно, не перебивая.
— И чем всё закончилось? — спросил он, когда она замолчала.
— Она положила трубку.
Тарас немного помолчал, затем коротко сказал:
— И правильно.
— Ты не злишься на неё?
— Нет. — Он сделал глоток. — Я давно понял: Роксолана человек неплохой, но у неё всё устроено просто — если это не касается её напрямую, будто бы и не существует. Когда мы строились, это были наши заботы. Теперь дом готов — значит, это её шанс. Она не из вредности. Она просто такая.
— Это всё равно не оправдание.
— Я и не оправдываю. Я пытаюсь объяснить.
Ярина перевела взгляд на сад. Деревья уже утонули в густой листве, груша стояла плотная и зелёная. Вечер был тихим, воздух пах травой и чуть смолой.
— Знаешь, что меня больше всего задело? — тихо сказала она. — Не сама идея с детьми. А как это прозвучало: «Лагерь дорогой, а вы дом построили». Будто раз у нас есть — значит, мы обязаны делиться.
— Да.
— Но мы ведь не просто «взяли и построили». Мы пять лет… — она запнулась. — Пять лет жизни.
— Я помню, — ответил Тарас.
— А она — нет.
— Она не захотела помнить. Это разные вещи.
Ярина кивнула. За кронами медленно гасло небо — по краям оранжевое, в центре уже бледное. Где-то за полем стихал трактор.
— Ты не жалеешь? — неожиданно спросила она.
— О чём?
— Что мы всё это затеяли. Что строили так долго, отказывали себе во многом, влезли в кредиты. Что нам никто не помогал.
Тарас поставил кружку на перила и внимательно посмотрел на неё.
— Ни разу, — произнёс он. — Ни на секунду.
В конце июня Роксолана позвонила снова.
Теперь в её голосе не было прежней уверенности.
— Яр, ты же понимаешь, я не со зла. Просто как-то не подумала. Ну неужели мы из-за этого рассоримся?
— Мы не поссорились, — сказала Ярина.
