— Слышу, — устало ответил он.
— И что ты молчишь?!
— А что мне говорить, мама?
— Скажи, что она ненормальная!
Оксана криво усмехнулась:
— Нет, Лариса. Ненормально — это когда взрослая женщина врывается в семейную жизнь сына, словно штурмует крепость, да ещё и ногой подпирает дверь. А я, наоборот, впервые за долгое время пришла в себя.
С этими словами она захлопнула дверь.
Развод тянулся шумно и вязко, обрастая таким количеством реплик и упрёков, что любой стенографист сбежал бы уже через несколько дней. Лариса носилась между знакомыми адвокатами, соседками и роднёй, каждый раз изобретая новую версию событий — всё более драматичную.
— Да она же изначально охотилась за квартирой! — возмущалась она в телефонной трубке, стоя прямо в коридоре суда. — Холодная, расчётливая, всё фиксировала. Я сразу это поняла.
Оксана проходила мимо и всё-таки не сдержалась:
— Разумеется, вы всё понимали. Кроме одного — что ваш сын взрослый мужчина, а не аксессуар к вашей сумке.
На заседаниях Богдан ещё старался держаться достойно.
— Я не стремился к ссоре, — оправдывался он. — Просто мама волновалась за меня.
Оксана смотрела на него спокойно и отвечала без повышения голоса:
— Не хотел скандала, поэтому решил потихоньку переписать имущество? Блестящая логика. Это как заявить: «Я не хотел промокнуть, поэтому первым столкнул тебя в лужу».
Однажды даже судья подняла глаза поверх очков и сухо произнесла:
— Прошу стороны выражаться короче. Впрочем, их позиции уже предельно ясны.
Дошло дело и до машины. И тут Богдан сорвался:
— Ты ещё и автомобиль собираешься делить? У тебя совесть есть?
— А у тебя? — невозмутимо спросила Оксана. — Или она, как и квартира, на время была оформлена на маму?
Он налился краской, а Ярина, присутствовавшая как представитель, прикрыла ладонью улыбку, изобразив лёгкий кашель.
В итоге жильё разделили по закону — без хитростей и без громких планов «всё красиво отобрать». Оксана выкупила долю Богдана, оформила новый кредит, зато впервые за много лет почувствовала: теперь она платит не за общий мираж, а за собственное спокойствие.
Спустя несколько месяцев Ярина заехала к ней вечером. На кухне кипел чайник, на столе стояла коробка с эклерами из соседней пекарни и тарелка с нарезанным сыром. На подоконнике лежала связка новых ключей — только её.
— Ну что, хозяйка, — сказала Ярина, разуваясь, — каково это — сидеть в своей квартире и не ждать, что сейчас влетит Лариса с банкой огурцов и ценным мнением по любому поводу?
Оксана рассмеялась:
— Тихо. Даже слишком. Порой кажется, вот-вот распахнётся дверь и раздастся: «Оксана, ты шторы неправильно повесила». А потом вспоминаю — нет, к счастью всех коммунальных богов, не раздастся.
— Богдан появлялся?
— Пару раз писал. Сначала — «давай спокойно поговорим». Потом — «мы оба виноваты». А дальше перешёл на философию: мол, жизнь всё расставит по местам. Я едва не ответила, что она уже всё расставила. Просто не в его пользу.
— И правильно сделала.
Оксана разлила чай и села напротив.
— Знаешь, что самое забавное? Я ведь долго считала, что всё дело в свекрови. Думала, если бы не она, мы жили бы нормально.
— А потом?
— А потом поняла: дело не только в ней. Проблема в человеке, который позволял этому происходить. Очень удобно иметь маму-танк и прятаться за её спиной, пока она давит всё вокруг. А самому делать удивлённые глаза и повторять: «Я не хотел скандала».
Ярина кивнула:
— Классический типаж. Мужчина «я тут ни при чём», естественная среда — мамина тень.
— Вот именно. А я столько лет его оправдывала. Он устал. У него трудный период. Он избегает конфликтов. Он мягкий. Никакой он не мягкий. Просто безответственность — удобная позиция, если рядом есть кто-то громче.
— Ты сейчас рассуждаешь лучше любого психолога.
— Потому что обучение обошлось мне дорого, — усмехнулась Оксана. — Такие курсы личностного роста, что можно диплом выдавать.
Ярина подняла чашку:
— Тогда за то, что ты хотя бы извлекла из этого пользу.
— За это.
Они тихо чокнулись кружками.
Оксана обвела взглядом кухню. Почти всё осталось прежним: тот же стол, тот же холодильник с нелепым магнитом из Днепр, тот же мягкий свет под абажуром. Но воздух изменился. Он стал лёгким, свободным. Без напряжения. Без ощущения, что кто-то вот-вот начнёт инспектировать кастрюли, личные переписки и выражение её лица.
— Слушай, — сказала Ярина, откусывая эклер, — помнишь, как твоя Лариса впервые пришла ко мне и спросила: «А пенсионерам скидка положена?» У меня тогда чуть ручка из рук не выпала.
Оксана расхохоталась:
— Это ещё мелочи. Она однажды серьёзно заявила: «Хорошая жена обязана экономить на всём, кроме подарков свекрови». Я тогда едва чаем не поперхнулась.
— Всё-таки колоритная женщина.
— Колоритная, — согласилась Оксана. — Как аварийный маячок.
Они снова засмеялись — легко, без прежней горечи.
Когда Ярина уехала, Оксана ещё долго стояла у окна. Во дворе кто-то спорил из‑за парковки, подростки тащили самокат по лестнице, в соседнем доме мерцал телевизор. Обычный вечер обычного города. Без киношной музыки и громких лозунгов. Просто жизнь.
И в этой жизни она больше не была удобным предметом мебели, который можно переставлять по семейному желанию.
Телефон коротко пискнул. Богдан прислал сообщение из одного слова: «Как ты?»
Оксана посмотрела на экран, покрутила аппарат в пальцах и усмехнулась.
— Поздно вспомнил, — произнесла она в тишину кухни.
Сообщение она удалила, звук отключила, дверь заперла и спокойно отправилась спать — в квартире, за которую теперь не испытывала ни стыда, ни сомнений: ни перед собой, ни перед законом, ни перед собственной памятью.
