Константин Юрьевич замер. Он посмотрел на сына, потом на документы. В его глазах отразилась страшная догадка, которую он гнал от себя годами.
— Игорь… Это правда? — тихо спросил он.
— Да какая разница?! — взорвался брат. — Тебе всё равно осталось… Ты старый! А мне жить надо! Ты обещал, что всё будет моим! Подписывай, или они меня убьют! Понимаешь? Убьют!
Отец медленно взял ручку. Его лицо стало землистым.
— Если тебе это спасет жизнь… — прошептал он.
— Нет! — Алиса выхватила бумаги и разорвала их. — Я не позволю тебе это сделать. Игорь, уходи. Сейчас же. Или я вызову полицию.
Игорь посмотрел на сестру с такой ненавистью, что она содрогнулась.
— Ты… ты всегда была лишней. Ты всё испортила.
Он выскочил из квартиры, грохнув дверью так, что зазвенели стекла. В комнате повисла тяжелая, удушливая тишина. Отец закрыл глаза и откинулся на спинку кресла. Его дыхание стало прерывистым.
Часть V: Эхо пустоты
Прошел месяц. Игорь исчез. Его квартиру выставили на торги за долги, но самого его никто не видел. Ходили слухи, что он уехал к матери, но та заявила, что не желает знать «этого неудачника».
Константин Юрьевич так и не оправился от того визита. Он жил в комнате Алисы, часами глядя в окно. Он не жаловался, не просил ничего, но из него словно выкачали жизнь. Он перестал узнавать дочь, часто называя её именем матери или обращаясь к пустоте, подзывая маленького Игоря поиграть в солдатики.
Алиса ухаживала за ним, разрываясь между чувством долга и нарастающим отчаянием. Она спасла его имущество, спасла его от коварства сына, но не смогла спасти его веру.
Холодным ноябрьским вечером Игорь вернулся. Он не стучал — он просто сидел под дверью, грязный, избитый, со сломанной рукой. Алиса увидела его в глазок и не открыла. Она боялась за сердце отца.
Но отец всё почувствовал. Он подошел к двери, опираясь на трость.
— Это он, — прошептал Константин Юрьевич. — Впусти его, Алиса. Ему холодно.
— Папа, он снова всё разрушит, — плакала Алиса. — Он не изменится!
— Я знаю, — ответил отец, и в его голосе на миг промелькнула былая ясность. — Но он мой сын. А отец не может греться у камина, зная, что его ребенок замерзает на пороге. Даже если этот ребенок поджег его дом.
