Экран телефона по‑прежнему светился банковским уведомлением. Богдан открыл приложение, рассчитывая увидеть обычное списание — за топливо или недавние покупки.
Но цифры на экране заставили его замереть. На накопительном счёте — 0 гривен 00 копеек. Перевод на карту клиента Оксана. Сумма: 150 000 гривен. В комментарии значилось: «На ремонт твоей совести. Этого мало, но больше нет».
Богдан опустился на край кровати, ощущая, как подкашиваются ноги. Удар был неожиданным и болезненным. Эти деньги он полгода откладывал на «Тойоту», которую собирался купить. Он поспешно набрал номер жены. Длинные гудки тянулись мучительно медленно. На пятом звонок оборвался.
Он снова попробовал дозвониться. И ещё раз. После третьей попытки пришло короткое сообщение: «Двести тысяч ты взял на мамину крышу. Сто пятьдесят я забрала на свою новую жизнь. Считай, что купила свободу со скидкой. На развод подам сама. Не ищи меня, на дачу не приеду. Грядки теперь твои».
Богдан уставился в экран, не веря происходящему. В голове не складывалось. Как она могла? Это ведь кража! Их общие накопления! Он вскочил, и злость накрыла его с головой. Захотелось позвонить матери, пожаловаться, объяснить, какая Оксана неблагодарная, как разрушила семью.
Он открыл список контактов и нашёл «Галина», но палец завис над экраном. Что он скажет? «Мам, Оксана ушла и забрала деньги на машину, потому что я отдал тебе её сбережения на юбилей»? Даже ему самому это звучало жалко. И вдруг стало ясно: матери нет дела ни до его машины, ни до его брака. Ей нужна крыша. А если Оксаны больше нет, то копаться в огороде придётся ему.
В пустой квартире, где больше не витал аромат её духов и не ощущалось тепло, Богдан впервые почувствовал настоящий холод. Такой, который не перекроешь ни новой металлочерепицей, ни материнской заботой. Он остался один — с двумястами тысячами в сумке и пустотой внутри, размером с ту самую дачу, ради которой всё пошло прахом.
Стоя в прихожей, он до побелевших пальцев сжимал телефон. Хотелось разбить его о стену, уничтожить источник дурных новостей, но воспитанная с детства привычка беречь вещи взяла верх. Он аккуратно убрал смартфон в карман.
Внутри сталкивались обида брошенного ребёнка и тревога перед разговором с матерью. Жалко было не столько денег — он заработает ещё, — сколько разрушенной картинки «правильной семьи», которую он так старательно поддерживал.
Он собрался без лишних слов. Спортивная сумка, рабочие перчатки, конверт с теми самыми деньгами. Выходя из подъезда, он бросил взгляд на окна квартиры. Плотно задёрнутые шторы делали её будто слепой.
Дорога до дачи тянулась как в тумане. Богдан включил радио погромче, пытаясь перебить давящую тишину, но бодрые голоса ведущих только раздражали. Он мысленно перебирал слова, которыми мог бы выставить Оксану виноватой: «истеричка», «предательница», «воровка». Но каждое отдавалось горечью. Где‑то глубоко внутри тихий голос твердил, что она права. Богдан старательно глушил его, прикрываясь долгом сына.
У покосившихся ворот уже стояла машина Галины. Сама хозяйка в старом плаще и резиновых галошах расхаживала по участку, раздавая указания двум мрачным рабочим.
— Богдан! Наконец-то! — крикнула она. — Я уж думала, вы потерялись. Время — деньги, бригада ждать не станет!
Он вышел из машины, чувствуя себя оголённым — без жены, без будущей машины и без уверенности.
— Привет, мам.
— А где Оксана? — Галина заглянула в салон, затем подозрительно прищурилась. — Опять характер показывает?
Богдан втянул влажный воздух, пахнущий сыростью и гниющей листвой.
— Её не будет. Она ушла. Совсем. Мы разводимся.
На мгновение всё стихло, только где‑то вдали визжала пила. Он ждал сочувствия, хотя бы слова поддержки.
Галина поджала губы, поправила платок и отмахнулась.
— И слава Богу. Баба с возу — кобыле легче. Я тебе говорила: не наша она. Слишком высокого мнения о себе. Нам такие не нужны.
Богдану стало тяжело дышать.
— Мам, семья распалась. Мне плохо.
— Плохо ему, — передразнила она. — Олег! Деньги сын привёз, начинайте демонтаж, пока дождь не пошёл! А ты, Богдан, хватит стоять. Лопату бери, мусор за сараем убери. Не время сопли распускать. Найдём тебе хозяйственную жену.
Он смотрел на неё иначе, чем прежде. Без детской иллюзии. Перед ним стояла жёсткая женщина, для которой люди были лишь средствами для достижения цели. Оксана не вписалась — значит, прочь. Сын пока полезен — пусть работает.
Ему стало по‑настоящему страшно. Он променял живое тепло на холодную выгоду. На крышу, под которой никогда не будет уюта.
— Ты слышишь? Лопату бери! — прикрикнула мать.
Богдан подошёл к машине, достал сумку и бросил её на стол.
— Вот деньги. Строй крышу. А я пас.
— Ты куда собрался? — растерялась Галина.
— Домой. В пустую квартиру. Отмечать свободу от здравого смысла.
Он сел за руль и уехал, не обращая внимания на её крики.
Оксана сидела в небольшом кафе на вокзале. Перед ней стояли остывший капучино и нетронутый чизкейк. За окном начинался дождь — тот самый, которого так опасалась Галина.
Телефон она отключила час назад, сим-карту разломила пополам — странный, но символичный жест.
Страшно было. Впереди — съёмная квартира, разговоры на работе, развод, раздел имущества. Тридцать пять лет, чемодан и «подушка безопасности», добытая почти тайком.
И всё же вместе со страхом в груди росло ощущение лёгкости. Больше не нужно оправдываться за каждую потраченную гривну. Не нужно выслушивать наставления о борще и экономии воды. Не нужно ждать поддержки от человека, который никогда не вставал на её сторону.
В отражении витрины она увидела уставшее лицо с тёмными кругами под глазами. Но плечи были расправлены.
К столику подошла официантка с ярко-розовыми волосами.
— Вам ещё что-нибудь?
— Да, — Оксана впервые за двое суток улыбнулась искренне. — Бокал шампанского. Самого дорогого.
— Шампанское с утра? Праздник?
Оксана посмотрела на дождь, смывающий пыль с улиц. Где‑то за городом сейчас стучали молотки, прибивая дорогие листы железа к старым балкам. А здесь начиналась её новая глава.
— Да, — сказала она, расстёгивая пальто. — У меня сегодня день рождения. Похоже, я только что родилась заново.
Она сделала глоток. Вино оказалось кислым и холодным, но казалось невероятно сладким. Это был вкус её собственной жизни — где крыша важна, но куда важнее погода в доме.
