Чёрный прямоугольник в его ладони напоминал телефон. Рядом — маленький зелёный человечек, очевидно, сам Иван. Женщина в алом платье. И ещё одна — жёлтая, с неестественно длинными руками.
— А это кто? — тихо поинтересовалась Галина, хотя ответ уже заранее знала.
Иван без колебаний ткнул пальцем в фигуры:
— Это папа. Это я. Это Олена, она суп варит. А это мама.
— Какая именно мама?
Мальчик нахмурился, подбирая слова:
— Ну… та, что на фотографии.
Сбоку подошла воспитательница — совсем молоденькая, с усталой складкой между бровями — и привычно улыбнулась.
— Он часто рисует семью. Обычно у него две мамы на рисунке. Мы, конечно, не вмешиваемся. Сейчас у многих детей непростые обстоятельства.
Не вмешиваются. Удобная позиция. Галина провела пальцами по шершавой бумаге, по плотной линии воскового карандаша. Левый палец до конца так и не разгибался после старого перелома, и в моменты тревоги сустав начинал ныть сильнее — будто тело раньше сознания улавливало фальшь.
— А что он рассказывает? — спросила она негромко.
Воспитательница понизила голос:
— По‑разному. Иногда говорит, что мама уехала. Иногда — что мама ненастоящая. Бывает, что настоящая существует только на картинке. Мы стараемся не расспрашивать лишнего.
Тем временем Иван уже натягивал куртку, подпрыгивал от нетерпения. Дети не носят чужую боль долго — и, может, это их спасает.
Вечером Галина привела внука домой. Дверь открыла Олена. В прихожей пахло свежим супом и моющим средством — полы, видно, только что вымыли. За стеной ровно гудела стиральная машина.
— Дмитро ещё в дороге, — сказала Олена. — Проходите.
— Я подожду здесь.
— Он просил дождаться.
Иван, даже не разувшись, умчался в комнату. Галина осталась у порога. Пакет с яблоками тяжело тянул вниз руку. Олена попыталась взять его, но Галина не отпустила.
— Вы знали о его матери?
— Да.
— И вас это устраивало?
— Нет.
— Но вы остались.
Олена сжала губы, потом тихо произнесла:
— Всё гораздо сложнее.
— Очень удобная формулировка, когда не хочется называть вещи своими именами.
Из комнаты донеслось:
— Олена, где мой заяц?
— На диване! — крикнула она и снова повернулась к Галине. — Я не пришла в целый дом. Когда я появилась, там уже всё было разрушено.
— Ребёнку всё равно.
— Как раз нет. Я укладывала его, когда он орал по ночам. Я сидела с ним в очередях к врачу. Я слышала, как он во сне зовёт маму и не просыпается. Думаете, мне от этого легко?
Галина промолчала. В прихожей было душно. С мокрой куртки Ивана стекали капли. На тумбочке, за хлебницей, торчал угол плотного коричневого конверта с синей печатью. Олена заметила её взгляд слишком поздно.
— Это не для вас.
— Вижу.
Но рука уже сама потянулась к бумаге. На кухне за стеклом мелькнул силуэт Ивана — он катал машинку по подоконнику. Олена шагнула вперёд:
— Не нужно.
— Поздно.
Внутри оказались копии документов: уведомление о проверке условий проживания, акт обследования квартиры. И заявление — со словами «ограничение общения матери», «неучастие в воспитании», «сформированная привязанность к фактически осуществляющему уход лицу». Ниже подпись: Олена Сергеевна.
Бумаги в руках Галины зашуршали, как наст под ногами.
— Он собирается в суд? — спросила она.
Олена побледнела — не лицом, а руками. Пальцы вцепились в край тумбы, побелели костяшки.
— Дмитро сказал, что другого выхода нет.
— Нет выхода из чего?
— Иначе Мария вернётся и начнёт требовать своё, хотя полгода ребёнка не видела.
— Почему не видела?
Олена на мгновение прикрыла глаза.
— Потому что… Дмитро так решил.
Это была первая честная фраза за весь вечер.
Когда Дмитро пришёл, Галина уже сидела на кухне. Конверт лежал перед ней. Олена стояла у окна, скрестив руки. В комнате Иван что‑то шептал своим игрушкам.
— Мам, ты зачем копалась в бумагах? — с порога спросил Дмитро.
— А ты зачем копаешься в судьбе ребёнка?
Он стянул куртку и бросил на стул.
— Не начинай.
— Я ещё не начинала. Я всего лишь прочла. «Ограничение общения матери». Кто дал тебе право писать такое?
— А ей кто дал право исчезнуть?
— Она исчезла или ты сделал так, чтобы её не стало?
— Мам, не вмешивайся.
— Это мой внук.
— И мой сын.
— Тем более.
Дмитро подошёл к столу и упёрся в него ладонями. В детстве он так же нависал над тетрадью, когда задача не поддавалась — будто можно придавить её весом собственного тела.
— Ты не знаешь всей истории. Ты видела только обрывки. Она срывалась, уходила, жила неделями у своей матери, потом возвращалась. Иван её боялся.
— Пятилетний ребёнок боится не того, кто уходит. Он боится того, кто заставляет молчать.
— Не делай из меня чудовище.
— Я ещё ничего не сделала.
— Дмитро, — тихо сказала Олена.
— Что «Дмитро»?
— Хватит.
Он резко обернулся, стул скрипнул о стену.
— Ты тоже против меня?
Иван вышел из комнаты, прижимая к груди зайца. Глаза огромные, губы дрожат.
— Папа, не кричи.
И сразу всё стихло. Даже стиральная машина будто притихла. Галина поднялась, подошла к внуку, натянула ему носок, который он умудрился потерять, и спокойно сказала:
— Он поедет ко мне на ночь.
— Нет, — отрезал Дмитро.
— Да.
— Я сказал — нет.
— А я не спрашиваю.
И странно, но спорить он не стал. Может, потому что Олена отвернулась к окну. Может, потому что Иван уже прятался за спиной бабушки, цепляясь за её кардиган. А может, потому что сам понял — перегнул.
Ночью Иван спал на диване поперёк, раскинув руки. Во сне вздрагивал, что‑то бормотал. Один раз отчётливо позвал кого‑то. Галина сидела на кухне и перебирала в памяти лица, слова, обрывки разговоров. Мария. Она видела её всего несколько раз — тихая, бледная, будто заранее уставшая. Не напористая. Не удобная. Таких быстро записывают в плохие матери, если рядом есть кто‑то более собранный и понятный.
Утром Галина достала старую коробку с семейными бумагами. Там нашёлся адрес, когда‑то переписанный с медицинской карты Ивана. Мать Марии жила на другом конце города, в старом доме с облупленной зелёной дверью. Галина поехала туда, никого не предупредив.
В подъезде пахло сыростью, кошачьим кормом и лекарствами. На втором этаже на пластиковой скамье сидела женщина в светлом пальто — слишком лёгком для промозглой погоды. На коленях у неё лежала папка, перетянутая резинкой. Она подняла голову, и Галина сразу узнала маленькую родинку у ключицы — ту самую, что замечала ещё в роддоме, когда Мария кормила Ивана и поправляла больничный халат.
— Здравствуйте, — сказала Мария.
Без удивления. Словно ожидала визита.
— Ты ждала меня?
— Не именно вас. Но кого‑то оттуда, — она кивнула в сторону города. — Рано или поздно кто‑то должен был прийти.
Галина села рядом. Скамья была ледяной, холод пробирался сквозь пальто.
— Почему ты не приходила к сыну?
Мария долго молчала. Потом сняла резинку с папки. Письма, открытки, чеки, распечатки переводов. Маленькая машинка в подарочной коробке. Фотография крошечного Ивана с ушами зайца. Всё это тихо шелестело у неё на коленях.
— Я приходила. Сначала меня не впускали. Потом он угрожал вызвать полицию, сказать, будто я веду себя неадекватно при ребёнке. А потом… — она подняла глаза на Галину, и в них не было ни истерики, ни слёз, только усталость, — потом он сказал: «Успокойся, когда всё наладится, будешь видеться». Я поверила. Потом он перестал отвечать на звонки. Я писала в садик, писала ему, отправляла подарки…
