Телефонный звонок раздался в тот момент, когда я споласкивала последнюю тарелку. На экране высветился знакомый номер — номер дочери. Я не видела его уже два года, но узнала сразу. Сердце сначала тяжело ухнуло вниз, потом резко подскочило к горлу, и лишь после первых произнесённых слов стало ясно: радоваться нечему.
— Мама, привет.
И больше ничего. Ни осторожного «как ты?», ни неловкого «прости». Только сухое приветствие. Затем повисла пауза — короткая, но в ней будто уместились все наши недосказанности, взаимные упрёки и годы молчания.
— Мне нужны деньги.
Я замерла у раковины, прижимая трубку плечом к щеке. С мокрых пальцев стекала вода, капли скатывались по запястью и падали на пол. Внутри словно что‑то оборвалось. Два года тишины. Два года пустоты, в которую я проваливалась каждый раз, вспоминая о ней. И вот теперь — звонок. Из‑за денег.
— Сколько? — спросила я, и собственный голос показался мне глухим, будто доносился издалека.
— Пятьдесят тысяч. Я всё верну. Обещаю.
Я не стала ни о чём расспрашивать. Ни зачем ей такая сумма, ни почему она не может справиться сама. Она, похоже, ждала именно этого — вопросов, упрёков, может быть, даже нравоучений. Но я молчала. Смотрела, как по белой тарелке медленно сползает прозрачная струйка воды. За окном сгущались сумерки, октябрьский вечер окутывал кухню сероватым холодным светом. И память сама унесла меня назад.
Тот же месяц. Такой же тяжёлый, свинцовый октябрь. Оксана тогда пришла ко мне вместе с Тарасом — высоким, самоуверенным, в безупречно сидящем дорогом костюме. С первого взгляда меня что‑то насторожило. Дело было не в одежде. В глазах. Слишком холодных, внимательных, как у человека, привыкшего оценивать окружающих и считать их своей собственностью.
— Мама, мы поженимся, — сказала она тогда. — И уезжаем. Тарас купил квартиру в Киеве. Ты рада? Я всю жизнь ждала этого.
Она действительно сияла ожиданием. А у меня внутри всё сжалось. Я попыталась поговорить спокойно, без нажима. Осторожно спросила, уверена ли она, что этот мужчина — именно тот, с кем она будет счастлива. Не слишком ли он подавляет её? Не старается ли отдалить от родных?
Оксана вспыхнула мгновенно. Глаза её потемнели, она резко отбросила салфетку на стол. Посыпались обвинения: что я завидую, что никогда по‑настоящему её не любила, что всегда мешала ей строить собственную жизнь. Тарас стоял рядом и молчал. И в этом молчании было что‑то ледяное. Он не пытался сгладить конфликт, не остановил её, не сказал ни слова в мою защиту — просто наблюдал, как рушится наша связь.
Дверь тогда захлопнулась с глухим ударом. В квартире повисла тишина — плотная, давящая. С тех пор она так и не исчезла окончательно. В те дни я часто сидела на кухне, вслушиваясь в звуки на лестничной площадке, надеясь уловить знакомые шаги. Мне всё казалось, что она вот‑вот вернётся.
И вот теперь — «Мне нужны деньги».
— Я подумаю, — тихо произнесла я и завершила разговор.
Пальцы дрожали так сильно, что я не сразу попала по кнопке.
Ночь прошла без сна. Я ворочалась, глядя в темноту, и перед глазами стояло не лицо взрослой тридцатитрёхлетней женщины, а маленькая девочка с косичками, которая когда‑то пробиралась ко мне под одеяло и шептала: «Мамочка, я люблю тебя больше всех на свете». Куда исчезла та девочка? В какой момент она стала чужой — человеком, который звонит только ради денег.
