Телефонная атака началась сразу же. Олена обзвонила всех, до кого могла дотянуться, — от дальних родственниц из Саратова до бывших сослуживцев моего отца. К вечеру я уже перестала различать голоса — они сливались в один обвиняющий гул.
— Оксана, да как у тебя язык повернулся?! — надрывалась в трубке тётя Лариса. — Мать на грани инфаркта! Её же посадят из‑за тебя! Ну оступилась, ну прикрыла сына — она мать, у неё сердце, а не камень! Забери заявление, пока не поздно!
— А Соломия? — тихо спрашивала я. — Про неё кто‑нибудь вспомнит?
— Соломия ещё маленькая, всё у неё впереди, выкарабкается! — отрезала Лариса. — А мать у тебя одна! Детей ещё родишь, а вторую мать не найдёшь. Ты что, готова всю жизнь жить с мыслью, что упрятала её за решётку?
Я сбрасывала вызовы, но через минуту экран снова загорался. Сообщения от Олены приходили одно за другим: «Будь ты проклята за то, что делаешь», «Ты мне больше не дочь», «Продолжай калечить своего ребёнка, если у тебя вместо сердца калькулятор».
И в какой‑то момент меня словно прорезало: она не испытывает раскаяния. Её не мучает судьба внучки. Она боится только за себя и за своего Тараса, который теперь официально проходил по делу о мошенничестве, а она — как соучастница.
Сергей сидел на кухне, уткнувшись лбом в сцепленные ладони.
— У нас нет этих денег, Оксана, — глухо сказал он. — Клиника ждать не станет. Банк нам откажет — ипотека, долги по карте… Всё висит камнем.
Я смотрела на него и понимала: чтобы Соломия получила шанс ходить, мне придётся отнять у Тараса и матери единственное, что у них есть, — квартиру.
— Квартира оформлена на маму, — произнесла я медленно. — Тарас там зарегистрирован. Если докажем сговор и подадим гражданский иск в рамках уголовного дела, можно добиться ареста имущества.
Сергей вскинул на меня глаза:
— Ты серьёзно? Хочешь выставить её на улицу?
— Я хочу, чтобы наша дочь встала на ноги. И если для этого им придётся переселиться в общежитие — значит, так и будет.
Я открыла ноутбук и стала искать юриста, который занимается кражами внутри семьи. Слёз не было. Внутри — выжженная степь, и по ней шла только одна маленькая фигурка — моя Соломия.
Две недели до крайнего срока, установленного клиникой, растянулись в бесконечный серый коридор. Я потеряла пять килограммов, Сергей осунулся так, будто за месяц прожил десять лет. Мы экономили на всём, хотя это уже казалось издёвкой: что изменит пачка дешёвой крупы, если не хватает семисот тысяч гривен?
Следователь действовал оперативно. За сорок минут со счёта Олены ушли шесть переводов — по сто двадцать тысяч каждый — на игровой аккаунт Тараса. Никакой случайности: это был чёткий, продуманный вывод средств. Когда запахло реальным сроком, Тарас растворился. Перестал отвечать, занёс мать в чёрный список и съехал из съёмной конуры, за которую она платила.
За три дня до предварительного заседания мне позвонила соседка матери, тётя Вера.
— Оксаночка, приезжай, — взволнованно попросила она. — Олене совсем плохо. «Скорая» через день стоит у подъезда. Она кричит, что ты её в могилу сводишь.
Я поехала. Не из сострадания — нужно было забрать документы Соломии, которые хранились в старом комоде.
Олена лежала на диване, обложившись подушками. Увидев меня, она даже не попыталась приподняться.
— Пришла полюбоваться, как я умираю? — прохрипела она. — Добилась? Тарас скрывается, как преступник, я на таблетках живу. Ради чего всё это? Ради твоей упрямой гордости?
— Ради Соломии, — ответила я. — Чтобы она не осталась инвалидом из‑за твоего «заботливого» сына.
— Опять ты за своё! — она вдруг резко села, и от недавней слабости не осталось и следа. — Ты думаешь, твоя девочка одна такая? Миллионы детей живут с диагнозами! А у меня сын один! Если ты не отзовёшь заявление, его объявят в розыск. Ты ему жизнь ломаешь!
— Ему тридцать, мама. Он сам её себе переломал. И твою заодно.
В этот момент раздался звонок в дверь. Курьер протянул Олене роскошный букет и пакет из дорогого ресторана.
— От кого? — спросила я, чувствуя, как внутри всё холодеет.
Она замялась, но тут же расправила плечи:
— Тарас прислал. Видишь, какой внимательный? Даже сейчас обо мне заботится. Не то что ты — с прокурорами угрожаешь.
Я раскрыла пакет. Внутри лежал чек: ужин на двоих, оплаченный той самой картой, на которую были переведены «остатки» после проигрыша. Значит, он проиграл не всё. Оставил себе на комфортную жизнь, пока его племянница теряла драгоценное время. И мать принимала эти подарки, прекрасно понимая, чьими деньгами они оплачены.
В день слушания коридор суда напоминал базар. Тётя Лариса, дядя Виктор, какие‑то троюродные племянники — Олена собрала целую свиту. Когда я проходила мимо, за спиной зашипели:
— Бессердечная…
— Мать родную продаёт…
— На адвоката деньги нашла, а на ребёнка собирает…
Сергей сжал мою руку так крепко, что побелели костяшки, и наклонился ко мне, собираясь прошептать слова, которые должны были удержать меня от того, чтобы развернуться и ответить каждому из них.
