А я в этот момент стояла посреди комнаты в собственном халате, словно лишняя в своём же доме, и слушала, как мой «защитник» предлагает мне просить прощения за то, что я пытаюсь отстоять право быть матерью своему ребёнку.
— Извиниться? — переспросила я, переводя взгляд с одного на другого. — Ладно. Прошу прощения. За собственную глупость. За то, что верила вам обоим.
После той сцены, когда Олег заставил меня каяться перед его матерью за снятые со стен иконы и пожелтевшие газеты, в квартире повисла тяжёлая, липкая тишина. Надежда Николаевна удалилась с видом страдалицы, театрально прижимая к глазам носовой платок, а Олег до позднего вечера гремел посудой, демонстрируя обиду.
Я сидела в детской, обнимая Максима так крепко, будто его могли у меня отнять. От него пахло молоком и детским шампунем — этот тёплый аромат удерживал меня от истерики. На стенах белели следы от скотча и рваные куски обоев — будто раны на коже нашего дома.
Утром Олег вернулся с работы раньше обычного и поставил на стол коробку.
— Мама просила передать, — произнёс он примирительным тоном. — Электронная няня. Чтобы тебе было спокойнее: и на кухне дела сделаешь, и Максима увидишь. Она сама купила. Давай хоть это оценим.
Внутри лежала камера, замаскированная под плюшевого медвежонка. На первый взгляд — милая безделушка. Но меня будто холодной водой облили. Мне не хотелось принимать ничего из рук Надежды Николаевны. Однако Олег уже закрепил устройство на полке напротив кроватки.
— Смотри, какое качество, — он повернул ко мне экран телефона. — И звук передаёт. Мама тоже подключится, чтобы, если что, подстраховать.
— Подключится? — я почувствовала, как кровь отливает от лица. — Зачем ей доступ к камере в нашей спальне?
— Оксана, хватит! — вспыхнул Олег. — Она бабушка. Хочет участвовать. Тебе жалко, если она посмотрит, как спит внук?
Спорить сил не было. Я замолчала. Но весь день ощущала на себе невидимый взгляд стеклянных глаз медвежонка. Казалось, Надежда Николаевна стоит у меня за спиной и оценивает каждое движение: как я держу бутылочку, как меняю подгузник, как укладываю сына.
Кульминация случилась глубокой ночью. Около трёх часов Максим ворочался — лезли зубы. Я едва задремала, провалившись в тяжёлый, вязкий сон, когда услышала звук.
Щёлк.
Тихий поворот ключа в замке. В другое время я бы не обратила внимания, но в три ночи он прозвучал как выстрел. Я замерла. Рядом спокойно дышал Олег.
Я приподнялась на локтях. Из коридора донёсся лёгкий шорох. Кто‑то вошёл. Кто‑то, у кого есть ключ. Сердце забилось так, что, казалось, его стук услышат все.
Я осторожно выбралась из постели и, ступая почти бесшумно, направилась к детской. Дверь была приоткрыта, изнутри лился тусклый свет ночника.
В комнате, наклонившись над кроваткой, стояла тёмная фигура.
— Тише, мой хороший, — прошептал знакомый голос, от которого по спине пробежал холод. — Мамочка спит, ничего не слышит. А бабушка пришла… бабушка знает, как надо…
Надежда Николаевна. В уличном пальто и сапогах, прямо на нашем светлом ковре. В руках — та самая ватная перина. Она пыталась подсунуть её под спящего Максима, буквально приподнимая его с матраса.
— Что вы здесь делаете? — мой голос прозвучал глухо, будто треснувший лёд.
Она вздрогнула, но не отступила. Медленно развернулась ко мне. В полумраке её лицо казалось чужим, почти пугающим.
— Проснулась всё-таки? — произнесла она спокойно. — Я по камере увидела, что Максим беспокоится. Сердце не выдержало. Ему холодно на твоём жёстком матрасе. Пришла поправить.
— Вы вошли к нам ночью? Без звонка? Тем ключом, который вам дали на крайний случай? — я сделала шаг вперёд, ощущая, как во мне поднимается не просто злость, а звериная ярость. — Убирайтесь. Немедленно.
— Как ты разговариваешь? — она выпрямилась, в её руке блеснул телефон. — Я сегодня наблюдала, как ты его кормила. Ложка была плохо вымыта. Я всё записываю, милая. Каждую твою ошибку. Завтра покажу Олегу, какая ты мать.
Что‑то во мне оборвалось. Я схватила медвежонка с полки и со всей силы швырнула на пол. Пластик разлетелся с громким треском.
На грохот из спальни выбежал Олег.
