И вдруг раздался звонок от Софии.
— Мам, ты вообще понимаешь, что натворила? Папа остался без машины. Он говорит, что ты его подставила перед банком. Это правда?
— Да, правда, — ответила я спокойно.
— Мам, но он же мой отец. Он звонит, плачет…
— София, я люблю тебя больше всего на свете. Но давай договоримся: эту тему мы закрываем. Отцом он для тебя останется навсегда. А вот моим мужем — уже нет. У нас теперь разная жизнь и разная бухгалтерия.
Она замолчала, будто подбирая слова.
— Ты изменилась, — наконец произнесла она.
— Нет. Я просто впервые за тридцать два года стала самой собой.
И отключила вызов.
Будто где-то щёлкнул курок — один, потом второй. И я не понимала, что чувствую: облегчение или боль. Потому что в трубке я слышала, как всхлипывает моя дочь.
Прошёл год.
Об Олеге я знала обрывками — в основном от Софии. Она всё же поддерживала с ним связь. Правда, с осени перестала называть его «папой». Теперь говорила сухо: «он».
Машину у него изъяли ещё весной. Мария поручителем становиться не стала — заявила, что «не для того сходилась, чтобы закрывать чужие кредиты». Они так и не расписались. Снимали её однокомнатную квартиру на окраине, и, судя по рассказам, с каждым месяцем всё трещало по швам.
В августе Мария выставила его за дверь.
Это было в среду вечером. София позвонила мне в слезах:
— Мам, он звонит мне. Говорит, что ему негде ночевать. Квартиру продали, машины нет, Мария выставила пакеты в коридор. Сказала, что не собирается жить с должником.
Я в тот момент стояла на кухне и чистила картофель — на одну порцию. Теперь я всё готовлю только для себя. И продуктов уходит меньше, и ничего не залеживается.
— Мам, ты меня слышишь?
— Слышу.
— Он хочет вернуться. Хотя бы на время.
Я посмотрела на очищенные клубни, на нож в своей руке. Рука не дрожала.
— Передай ему одну фразу, София. Скажи, что я больше не могу жить с пенсионером.
— Мам!
— Это не мои слова. Это его. Он сам так сказал.
Повисла долгая пауза.
— Ты стала жестокой.
— Возможно.
— Ты бы его видела… старая куртка, в руках пакет с вещами. Как бездомный.
— Я видела его тридцать два года, София. И в дорогих костюмах, и в растянутых спортивных штанах. Теперь моя очередь жить. А не наблюдать, как он стоит на пороге с пакетом.
Она отключилась.
А я спокойно дочистила картошку, поставила кастрюлю на плиту и включила телевизор — громко. Так громко, как давно не включала, потому что Олег не переносил шума.
По экрану шёл какой‑то сериал. Я даже не вникала в сюжет. Мне просто нужны были голоса, заполняющие пространство. Моё пространство. От стены до стены — моё.
Через пару часов телефон сам зажужжал на столе. Высветилось его имя. Я смотрела, как аппарат вибрирует и медленно подползает к краю. Первый звонок. Второй. Третий.
Я не ответила.
Он набирал шесть раз до полуночи. Я считала — привычка бухгалтера.
На следующий день София написала в мессенджере: «Он ночует у нас. Пока временно». Я ответила коротко: «Хорошо, родная. Береги себя». И больше ничего.
С тех пор мы почти не возвращаемся к этой теме. София держится со мной сдержанно. Говорит, что я разрушила семью. Я отвечаю, что семью разрушил тот, кто однажды в субботу ушёл, оставив на столе две котлеты и громкое слово «пенсионерка». В этом мы так и не сошлись.
Говорят, он устроился сторожем на стройку. Живёт в вагончике. Мария тем временем вышла замуж за какого‑то директора автосалона и выкладывает счастливые фото в соцсети.
А я по утрам завариваю чай в кружке с незабудками. Готовлю маленькие порции. Купила себе новый халат — зелёный, с крупными пуговицами. Долго выбирала, примеряла перед зеркалом.
Из отражения на меня смотрит женщина пятидесяти четырёх лет. Седые пряди у висков, очки на носу. Не «пенсионерка». Просто взрослая женщина, которая больше никому ничего не должна.
Вот и спрашиваю вас.
София почти не разговаривает со мной. Соседка Валентина вчера в лифте сказала: «Оксана, ну прости ты его. Мужики ошибаются». Коллега на работе вздохнула: «Оксана Павловна, а как же дочь, ей ведь тяжело между вами». Сестра из Полтавы звонит: «Оксаночка, он же без крыши, пусти хоть до весны».
А я не пускаю.
Слишком ли я тогда поступила жёстко — с банком, с поручительством? Или всё по справедливости — за тридцать два года стирки, за те две котлеты и за «пенсионерку»?
Как бы вы сделали на моём месте? Открыли бы дверь мужчине, которого год назад проводили, словно ненужный хлам?
Напишите честно. Мне правда важно это услышать.
