— Сами же только что хвастались, что у вас кума в соцзащите работает. Значит, и ноги ходили, и язык прекрасно служил. Так что поднимайтесь и уходите.
Галина Петровна не спеша выпрямилась. Подойдя почти вплотную к Оксане, она нависла над ней, и та на мгновение вновь ощутила себя той самой девочкой — маленькой, зажатой, виноватой под тяжёлым, прожигающим взглядом.
— Неблагодарная, — процедила старуха сквозь зубы. — Я к тебе с открытым сердцем, помочь хочу, а ты нос воротишь. Что ж… уйду. Но запомни, девочка: одна ты не выживешь. Кому ты нужна? Никому. А я тебе родная кровь. Всё равно вернусь. Мне больше идти некуда.
Она резко подхватила сумку, нарочно задела Оксану плечом и вышла в подъезд. Дверь захлопнулась так, что по лестничной клетке прокатился гулкий удар.
Звук постепенно стих. Оксана осталась стоять посреди комнаты, не сводя глаз с двери, будто та могла снова распахнуться. В висках шумело, руки мелко дрожали. Она медленно опустилась на раскладушку и просидела так до самых сумерек, не замечая, как за окном сгущается темнота.
Мысли путались и расползались. Перед внутренним взором всплывали обрывки прошлого: она маленькая, бабушка кричит на маму; отец сердито хлопает дверью; гроб, обитый красной тканью; люди в чёрном; и Галина Петровна, которая даже не взяла внучку за руку в тот день.
Потом — длинные казённые коридоры, чужие лица, запах хлорки, узкая кровать у окна и ощущение, въевшееся в кожу: ты никому не нужна.
Оксана резко встала, достала из рюкзака телефон и набрала номер единственного человека, кому могла открыться.
— Алло, Надежда? Привет… ты свободна?
— Оксанка! Привет! С новосельем тебя! Ну как ты там? — в голосе подруги звучала искренняя теплота.
— Ко мне сегодня приходила бабка. Та самая… которая меня в детдом отправила.
На том конце повисла пауза.
— В смысле? Зачем она заявилась?
— Сказала, что хочет переехать ко мне. Мол, я обязана за ней ухаживать. Потому что мы «кровь».
— Ты шутишь? — голос Надежды стал жёстким. — Ты её выставила?
— Да. Но она пригрозила, что вернётся. И ещё — что пойдёт в суд, будет оспаривать квартиру.
Надежда фыркнула:
— Пусть сначала разберётся, на каком основании. Квартира тебе выделена государством как сироте. По документам она никто. Даже если попробует что-то затеять — ничего не выйдет. Главное, спрячь все бумаги и дверь ей не открывай. Если начнёт ломиться — сразу вызывай полицию.
— Мне страшно, — тихо призналась Оксана. — Когда она рядом, я будто снова та девочка. Сразу чувствую себя виноватой.
— Послушай меня внимательно, — твёрдо сказала Надежда. — Ты ни в чём не виновата. Это она предала тебя. У неё нет ни морального, ни юридического права что-то от тебя требовать. Ты имеешь право на свою жизнь. И на эту квартиру тоже.
— А если она устроит скандал? Соседи услышат…
— И что? Думаешь, люди слепые? Расскажи им правду. Как она оставляла тебя одну и уходила, как после похорон даже не обняла. Поверь, они разберутся, кто здесь жертва. Ты сильная. Ты уже через такое прошла — и это переживёшь.
Разговор немного успокоил, но тревога не исчезла. Ночью Оксану мучили тяжёлые сны — она просыпалась в холодном поту.
Утром голова была тяжёлой, будто налитой свинцом. Нужно было ехать на работу. Мысль, что бабушка может поджидать у подъезда, заставляла сердце колотиться быстрее, но Оксана всё же вышла из квартиры.
День тянулся бесконечно. Она перебирала документы, отвечала на звонки, механически улыбалась коллегам, а сама всё время думала о вечере.
Галина Петровна появилась спустя два дня. Оксана заметила её из окна: маленькая сгорбленная фигура в тёмном платке медленно ковыляла к подъезду, волоча за собой объёмную сумку на колёсах.
Внутри всё оборвалось. Она застыла у стекла, наблюдая, как та скрывается за дверью. Через несколько минут раздался звонок — короткий, настойчивый. Затем ещё один. И ещё.
Оксана стояла в прихожей, не решаясь пошевелиться, и смотрела на дверь, которая едва заметно подрагивала от очередного резкого нажатия на кнопку звонка.
