Шестидесятилетняя Оксана Петровна перед каждым визитом к сыну неизменно останавливалась у двери, делала глубокий вдох и лишь потом нажимала на звонок. В её собственной квартире стерильность была такой, что хоть операционную разворачивай: полы блестят, стеклянный сервант сияет, салфетки на столе выглажены до хруста, а аромат свежей сдобы чувствуется ещё на лестничной площадке. Тем тяжелее ей было наблюдать, во что постепенно превратился быт её единственного, обожаемого сына Дмитра.
Она любила и тридцатилетнего Дмитра, и маленького внука всей душой, но поход в их с Оленой квартиру каждый раз становился для неё испытанием. За несколько дней до визита она внутренне настраивалась, словно собиралась не в гости, а на сложный разговор.
Уже прихожая встречала хаосом. Обувь лежала вперемешку: рядом с летними шлёпанцами громоздились зимние сапоги. Между ними — детский самокат, какие‑то коробки из интернет‑магазинов и пакеты с «нужными вещами», которые, по словам Олены, должны были быть разобраны ещё год назад. Пройти внутрь, ничего не задев, казалось задачей повышенной сложности.
Гладильная доска давно перестала выполнять своё прямое назначение. Расставив металлические ножки посреди коридора, она служила своеобразным открытым шкафом: на ней неделями лежали футболки, детские колготки и стопка неоплаченных счетов. Всё это образовывало устойчивую композицию, к которой, похоже, уже никто не прикасался.
Кухня выглядела не лучше. На столе словно развернулась бесконечная битва: пустые кружки с присохшими чайными пакетиками соседствовали с крошками печенья и баночками из-под детского питания. Эти баночки Олена «копила для поделок», но до творчества дело так и не доходило.
— Оленочка, у вас что, пылесос сломался? — осторожно интересовалась Оксана Петровна, стараясь говорить мягко. Она брезгливо сдвигала со стула стопку неглаженого белья и присаживалась на самый краешек.
— Нет, всё работает, — не поднимая глаз от телефона, отвечала Олена. — Просто времени нет. Я с ребёнком так устаю, что руки не доходят.
— Но ведь дома совсем нет уюта, — вздыхала свекровь. — Дмитро приходит после работы измотанный, а даже присесть негде: диван завален игрушками и фантиками, везде крошки…
Сам Дмитро в этот момент обычно сидел неподалёку, окружённый беспорядком, и демонстративно тяжело вздыхал. Всем своим видом он будто подтверждал: да, мама, мне нелегко, но я терплю ради семьи. После таких визитов Оксана Петровна возвращалась домой с тяжёлым сердцем. Ей было больно за сына, жалко внука и совершенно непонятно, как можно в тридцать лет довести дом до такого состояния.
Настоящий скандал разразился в самый обычный вторник. Утром Дмитро опаздывал на работу и в панике искал чистую рубашку. Заодно куда‑то исчезли ключи от машины — их накрыло лавиной детских раскрасок и журналов Олены.
— Я больше так жить не могу! Это не квартира, а свалка! — сорвался он, с размаху отправив на пол коробку с игрушками. — Я что, должен выпрашивать у собственной жены постиранную рубашку? Я работаю для того, чтобы возвращаться в этот бардак?
— А я тебе не бесплатная домработница! — со слезами в голосе ответила Олена, отбросив телефон. — Ты хоть раз сам за собой тарелку помыл? За четыре года ни одного гвоздя не забил — у нас дверца шкафа держится на честном слове! Ты даже пельмени сварить не можешь, чтобы не заляпать полплиты! Только и умеешь требовать, чтобы вокруг тебя всё крутилось и исполнялось по щелчку пальцев!
Слово за слово — и накопившееся напряжение стало стремительно нарастать, обещая перерасти в нечто гораздо более серьёзное.
