С корицей — как Олег любил когда-то: и в десять, и в двадцать. И, может быть, любит до сих пор, просто я давно не давала ему повода вспомнить этот вкус.
Пирог вышел неровным — один бок поднялся, второй остался ниже, словно плитка в моей ванной, которую всё никак не соберусь переложить. Но аромат был правильный. Такой, каким должен пахнуть дом, если в него возвращаются, а не просто заходят на минуту.
В субботу я надела своё серое пальто, аккуратно уложила в сумку пирог и коробку с красками, села в электричку. Девяносто минут пути. За окном мелькали платформы, столбы, дачные посёлки. Я думала о том, что полтора часа — это пустяк. Один полнометражный фильм. Пара серий. Несколько десятков страниц. Как эта мелочь сумела растянуться на два года тишины — непостижимо.
Дверь открыл Олег. Сначала посмотрел на сумку, потом перевёл взгляд на меня.
— Пирог привезла?
— С антоновкой.
Он молча отступил, пропуская меня. В прихожей смешались запахи жареного и детского шампуня. Из комнаты выбежала София. Увидела меня — и замерла. Не кинулась на шею, не вскрикнула «бабушка», а внимательно всматривалась, будто проверяла: та ли это, кого она помнит по обрывкам.
— София, это бабушка Оксана, — сказал Олег.
Бабушка Оксана. С уточнением. Значит, есть ещё бабушка — просто бабушка. Надежда Павловна. И это уточнение кольнуло сильнее всего: словно фамилию добавили к имени в официальной бумаге, чтобы не перепутать.
Но София всё-таки подошла. Дотронулась до пуговицы на моём пальто — большой, перламутровой. Её заворожил блеск.
— Красивая, — прошептала она.
— Хочешь, пришью тебе такую же на платье?
Она серьёзно кивнула и вдруг вложила свою ладошку в мою. Тёплая, чуть липкая — наверняка только что ела конфету.
На кухне стояли Олена и Надежда Павловна. В том самом фартуке. Они обернулись одновременно. Я заметила, как Надежда Павловна чуть отступила от плиты — не испуганно, а деликатно. Она понимала, кто я. И я понимала, кто она.
— Добрый день, — произнесла я.
— Здравствуйте, Оксана Михайловна, — ответила она спокойно. — Мы как раз чайник поставили. Олег говорил, вы пирог везёте?
Я поставила сумку на стул, вынула своё творение — перекошенное, с поднятым краем. Надежда Павловна посмотрела и улыбнулась. Без тени насмешки — искренне.
— Антоновка? По запаху чувствуется. Обожаю её.
Олена расставляла тарелки. Я машинально пересчитала. Девять. На одну больше, чем на той фотографии.
Моё место оказалось у окна, рядом с батареей. София забралась ко мне на колени и опёрлась спиной — свободно, без напряжения, как прислоняются к тому, кого приняли.
Скатерть лежала та самая — льняная, с васильками. Пятно от свёклы, появившееся ещё при Владимире, всё так же темнело слева у края. Я провела по нему пальцами. Ткань стала мягкой, почти прозрачной от бесчисленных стирок.
Пирог разрезали. Иван взял сразу два куска. Надежда Павловна — небольшой, с краешка, где тесто лучше всего пропеклось.
Я сидела на своём стуле и ела свой неровный пирог, и вдруг ясно поняла то, что бухгалтер во мне должна была вывести давно: место за столом само по себе не пустует. Его занимают. Снова и снова. Каждым приездом. Каждым пирогом. Каждым звонком — не только по воскресеньям. Каждой поездкой в те самые полтора часа, которые на самом деле — пустяк, если не взвешивать их на весах обид.
А я ведь взвешивала. Два года. Четыре времени года, повторённые дважды. Сто четыре воскресных звонка по три минуты. Триста двенадцать минут. Пять часов и двенадцать минут. Всего столько я отдала сыну за два года — пять часов.
Тарелки опустели быстро. Иван попросил добавки. Я услышала собственный голос:
— В следующий раз испеку два.
И впервые за всё это время слова «в следующий раз» не повисли в воздухе пустой формальностью. Они приземлились на конкретную дату. Суббота. Через неделю.
Я приеду.
