Я кивнула, сама до конца не понимая, зачем соглашаюсь на этот обед. Но согласилась.
На двадцатый день в личном кабинете появилось сообщение от лаборатории. Уведомление высветилось посреди рабочего дня. Я не стала ждать вечера: дома — Тарас, в кафе — люди, в машине — тесно. Единственным местом, где можно было остаться наедине, оказался офисный туалет. Я закрылась в кабинке, опустилась на крышку унитаза и уставилась в экран телефона. Пальцы дрожали так, что я минут пятнадцать не решалась пролистнуть страницу до строчки с выводом.
В конце концов провела пальцем вниз.
«Вероятность отцовства — 99,99 %».
Я перечитала цифры. Потом ещё раз. И ещё. Ошибки быть не могло. Тарас — отец Богдана. Родной, биологический, без всяких оговорок.
Я сидела в тесной кабинке и беззвучно смеялась, зажимая рот ладонью, чтобы не услышали в соседнем отсеке. Смех переходил в слёзы. Странно, но облегчения не было. Наоборот — внутри разгоралось что‑то горячее, почти обжигающее. Потому что в ту секунду я ясно осознала: я потратила восемнадцать тысяч гривен, три недели жила на нервах, почти не спала, похудела на четыре килограмма, мысленно перебрала каждую мелочь своего брака — и всё это из‑за того, что одна женщина пять лет подряд упорно называла моего сына чужим именем.
Ни я, ни Тарас, ни Богдан не были виноваты. Виновата была Галина Михайловна, решившая, что ей позволено годами, при свидетелях, ставить под сомнение происхождение моего ребёнка. За пять лет она ни разу не произнесла: «Как Тарас в детстве». Зато «Олег» звучало постоянно — как заклинание, как намёк, как укол.
И в тот момент внутри меня будто щёлкнул выключатель.
Я распечатала результат прямо на рабочем принтере. Лист вложила в новый плотный конверт и убрала в сумку.
До воскресенья оставалось четыре дня.
Утро того дня ничем не отличалось от других. Я надела платье, которое теперь свободно сидело на мне. Аккуратно накрасилась. Богдану пригладила его светлые вихры — он терпеть не может расчёску, поэтому я просто провела по волосам ладонью. Тарас пребывал в хорошем настроении, шутил, даже настоял, что сам нас отвезёт.
— Мам, мы к бабе Галине? — спросил Богдан, когда мы выехали со двора.
— К ней, солнышко.
— Она опять будет звать меня Олегом?
Я встретилась с его отражением в зеркале заднего вида: светлые волосы, голубые глаза, точная копия Тараса в детстве.
— Нет, — ответила я спокойно. — Сегодня — нет.
Тарас бросил на меня быстрый взгляд:
— Оксана, ты какая‑то… другая сегодня.
— Я в порядке. Просто впервые за долгое время действительно в порядке.
Дом свекрови шумел ещё с лестничной клетки. Во дворе теснились машины, в подъезде стоял запах выпечки и жареного мяса, слышались голоса. Галина Михайловна встретила нас при параде — в накрахмаленном фартуке, сияющая, будто хозяйка большого приёма. Сына расцеловала, Богдана потрепала по щеке и громогласно провозгласила:
— А вот и мой Олежка!
— Галина Михайловна, — перебила я ровно. — Давайте поговорим за столом. Соберите, пожалуйста, всех.
Она удивилась, но согласилась. В её понимании инициатива невестки обычно означала признание своей неправоты.
Стол ломился от угощений: холодец, заливное, несколько салатов, запечённая утка, домашняя наливка. Пятнадцать человек расселись чинно. Во главе — свекровь. Справа от неё Тарас, слева — Валентина, её старшая сестра, хранительница семейных легенд и обладательница безжалостно прямого языка. Я устроилась напротив Галины Михайловны, посадив Богдана рядом.
Первый тост произнесли за род, за сорок пять лет семейной истории. Вспомнили ушедших. Галина Михайловна перекрестилась и со вздохом добавила:
— За моего Олежку родного. Который через нашего Богданчика к нам вернулся.
И тогда я поднялась.
— Галина Михайловна, можно слово?
Разговоры стихли. Свекровь кивнула снисходительно, будто позволяла выступить младшей.
— Я хочу поблагодарить вас за эти пять лет, — начала я удивительно спокойным голосом.
— За что именно? — недоумённо спросила Юлия.
— За пять лет, в течение которых моего сына не меньше сорока раз называли именем покойного родственника. За двенадцать случаев, когда при гостях доставали его фотографию и предлагали искать сходство. И за фразу, сказанную две недели назад на твоём дне рождения, Юля. Помните её, Галина Михайловна? «Хоть от кого‑то из НАШИХ что‑то унаследовал».
В комнате стало так тихо, что было слышно, как кто‑то осторожно поставил вилку на тарелку.
— Оксаночка, да ты всё не так поняла, — попыталась рассмеяться свекровь. — Это же ласка.
— Ласково называют «зайчиком» или «солнышком». А имя другого мужчины — это не ласка. Это намёк. Намёк, который я слышала пять лет. И три недели назад я вдруг подумала: а вдруг вы знаете что‑то, чего не знаю я? Вдруг ваши слова — не просто прихоть?
Я достала из сумки конверт и положила его на стол рядом с блюдами.
— Здесь результат ДНК‑экспертизы. Восемнадцать тысяч гривен. Цена моего спокойствия. Открыть?
Тарас побледнел так резко, будто его облили ледяной водой.
— Оксана, ты что делаешь? При всех?
— Да, при всех. Потому что сомнения тоже высказывались при всех. Пять лет подряд.
Я аккуратно разорвала край конверта, вынула лист и развернула его.
— «Вероятность отцовства — девяносто девять целых и девяносто девять сотых процента. Тарас является биологическим отцом Богдана. Заключение лаборатории», — отчётливо прочитала я, глядя прямо в глаза Галине Михайловне.
