Он говорил дальше, словно боялся, что если остановится, я захлопну дверь раньше времени.
— Совсем один теперь. Она всё переделала по‑своему: диван развернула, шкафы переставила. Твои занавески сняла и выкинула. Затеяла ремонт — и бросила. В ванной плитка уже отходит. Та самая, за семьдесят четыре тысячи.
У меня вырвался смешок — сухой, колючий. Не от веселья. От обиды.
Занавески… Я просидела над ними два вечера, склонившись над маминой старенькой швейной машинкой. Плотная кремовая ткань, по нижнему краю — вышитые подсолнухи. София тогда ездила со мной на рынок: мы перебирали рулоны, щупали материал, спорили. Она ткнула пальцем: «Мам, вот эти, с цветами». И я купила.
Анна их просто отправила в мусор.
— Олег, зачем ты здесь? — спросила я устало.
Он наконец поднял взгляд. И в этих глазах было то, чего я не замечала все двенадцать лет брака. Настоящая потерянность. Не разыгранная для эффекта, не рассчитанная на жалость. Чистое непонимание, куда идти дальше.
— Я хочу домой, — тихо произнёс он. — К тебе. К Софии. Я наделал глупостей. Признаю.
Из комнаты вышла София. За этот год она вытянулась, повзрослела — уже не ребёнок, почти подросток. Встала в дверном проёме и молча смотрела на отца.
Он сделал шаг к ней.
— Доченька, я…
— Не надо, — перебила она спокойно. Ни злости, ни слёз. Словно эту фразу она давно носила в себе и просто ждала подходящего момента.
Олег остановился. По привычке щёлкнул пальцами — резкий звук отозвался в узком коридоре.
Я стояла у стены — в собственной квартире. В той самой, за которую каждый месяц перечисляю платёж из своей зарплаты. Ради неё я шесть вечеров в неделю объясняю чужим детям правила русского языка. Я сама нашла этот вариант, оформила документы, выбрала обои, следила за мастерами. Двадцать два взноса уже позади. Впереди — ещё сто сорок два. Пятнадцать лет. Но это моё.
Я сняла с руки часы и аккуратно положила их на полку возле входа — рядом с ключами, которые теперь принадлежат только мне.
— Ты помнишь, что сказал тогда? «Вы должны съехать».
Он молча кивнул.
— Ты дал нам трое суток. Трое, чтобы собрать двенадцать лет жизни и уйти с ребёнком неизвестно куда. Потому что у тебя собирались «жить другие люди». Двадцатишестилетняя девочка с сердечками в переписке.
Он не спорил. Куртка висела на нём мешком — заметно похудел.
— Эти «другие» ушли от тебя через девять месяцев, — продолжила я. — А я не уходила. Меня вытолкнули. И за один год я смогла больше, чем за двенадцать рядом с тобой. Я встала на ноги. Купила жильё. Дошла до суда. Подняла дочь. Одна.
— Оксана, пожалуйста…
— У Софии нет отца, — сказала я ровно. — Есть мужчина с решением суда по алиментам. И это твой выбор.
За спиной я чувствовала дыхание дочери — спокойное, ровное.
— Вы должны съехать, — повторила я его интонацией. — Квартира моя.
И закрыла дверь. Без хлопка, без истерики. Просто повернула ключ.
София подошла и уткнулась лбом мне в плечо. Я обняла её. Мы стояли под лампой, которую я сама прикрутила в первую неделю после переезда, взобравшись на табурет.
— Мам, ты плачешь?
— Нет, — ответила я.
Соврала. Но тихо.
Прошло три месяца. Олег больше не приходил. Дважды звонил — я не подняла трубку. Написал: «Давай поговорим спокойно, без адвокатов». Я ответила коротко: «Через юриста. Контакты у тебя есть».
Суд принял мой иск о возмещении затрат на ремонт. Адвокат говорит, что шансы хорошие — чеки сохранены. Олег подал возражение: утверждает, что ремонт был «добровольным вкладом в совместный быт». Заседание назначено на июнь. Посмотрим.
София ездить к нему не хочет. Он пишет ей по воскресеньям. Она читает. Иногда отвечает односложно. Иногда игнорирует.
Тетяна как‑то сказала: «Ты стала жёсткой, Оксана. Совсем другой». Возможно. А может, я просто перестала быть удобной.
Платежи по ипотеке вношу вовремя. На кухне висят новые шторы — не кремовые и без подсолнухов. Синие, однотонные. София выбрала сама: «Мам, пусть будут спокойные».
На руке — мамины часы. Ремешок потёрся, но механизм идёт чётко.
Иногда вечером, когда София уже спит, я сижу на кухне в тишине и думаю: а вдруг стоило открыть? Может, ради дочери надо было рискнуть и дать ещё один шанс? Всё‑таки двенадцать лет — это не пустота. В них было и хорошее.
А потом в памяти звучит его голос: «Вы должны съехать». И вспоминаются те три дня. И фотография с подписью «Новая глава».
Нужно ли было впускать его обратно? Или я всё сделала правильно, когда повернула ключ в замке?
