— Куда? — едва слышно спросила Оксана. Голос сорвался, пересохшее горло царапало каждое слово.
— К одной знакомой. Помнишь Тетяну, она ногтями занимается? Приходила к Олене на день рождения в прошлом году.
Оксана помнила. Яркая, ухоженная, лет тридцати пяти, с длинными, будто лакированными когтями, которые она демонстрировала при каждом удобном случае. Работала у себя дома, принимала клиенток в своей двухкомнатной квартире.
— То есть ты уходишь к Тетяне?
— Да.
— Прямо сейчас?
— Сейчас.
Она молча разглядывала его. Румяное, довольное лицо человека, который хорошо поел и выспался. Руки — за три года они не повесили ни одной полки, не заменили ни одной перегоревшей лампочки, даже мусор без долгих уговоров не выносили. На нём была та самая футболка, купленная ею прошлой весной, когда старая окончательно протёрлась.
— Почему? — спросила она тихо.
Олег неловко переступил с ноги на ногу.
— Ты только пойми правильно. Мне нужна рядом здоровая женщина. А тут… ты уже вторую неделю лежишь, неизвестно, когда выйдешь на работу. Денег нет. Я так не могу.
Он произнёс это буднично — «денег нет».
У неё — воспалённые лёгкие, жар, слабость, она едва поднималась с постели. А у него — «денег нет».
— Олег, — медленно сказала Оксана, — это мои деньги. И квартира моя. За всё время ты сюда даже лампочку не купил.
— Ну вот, начинается… — он поморщился. — Я не ругаться пришёл. Хотел по‑нормальному, по‑человечески сказать.
По‑человечески.
Она откинулась на подушки и посмотрела в потолок. Ровный, белый — прошлым летом она сама перекрашивала его, стоя на стремянке, пока Олег «изучал бизнес‑стратегии» на диване.
— Хорошо, — произнесла она после паузы. — Иди.
Он кивнул, словно получил разрешение. Через минуту в квартире раздались шаги, шуршание пакетов, глухие удары выдвигаемых ящиков. Потом — характерный щелчок: он выключил приставку. Послышался скрежет выдёргиваемых проводов.
Он забрал приставку. Ту самую, что она подарила ему на день рождения.
Хлопнула входная дверь.
И воцарилась тишина. Настоящая. За три года она впервые услышала, как в её квартире звучит тишина — без постоянного грохота игры, без этого бесконечного бу‑бум‑бу‑бум, от которого подрагивала перегородка.
Оксана лежала и вслушивалась. Тишина не давила — наоборот, будто расправляла плечи.
Через какое‑то время она поднялась, придерживаясь за стену, дошла до кухни. Поставила чайник. В кружку опустила дольку лимона — последнего, что принесла Олена. Сделала глоток и обожгла язык.
И вдруг её накрыла волна — но совсем не та, к которой она готовилась. Ни рыданий, ни отчаянья. Вместо боли пришло странное, светлое облегчение.
Будто долгие годы она тащила за спиной рюкзак, в который каждый день незаметно подкладывали по камню. Маленькому, почти невесомому. А теперь кто‑то просто расстегнул ремни — и груз свалился.
Болела она ещё две недели. Олена приезжала через день: привозила супы, таблетки, пересказывала новости из салона «Локон». Клиентки звонили, спрашивали, когда она вернётся.
— Галина Фёдоровна сказала, что будет ждать только тебя. Хоть до весны, — смеялась Олена, изображая строгий голос. — «Никому голову не доверю, только Оксаночке».
Оксана впервые за долгое время улыбнулась по‑настоящему.
К концу ноября она смогла выйти на улицу. День был серый, с ранними сумерками и колким ветром. Она дошла до магазина, купила продукты — ровно столько, сколько нужно одному человеку. Одна тарелка, одна чашка, одна порция. Это казалось непривычным. И удивительно спокойным.
У подъезда она присела на лавочку. Серая дворовая кошка грелась на блеклом солнце. Оксана поставила пакет рядом. Кошка не убежала — напротив, придвинулась и мягко ткнулась лбом в её рукав. Шерсть была прохладной и жёсткой, но мурчание — громким, благодарным.
И вдруг Оксана подумала: за три года она ни разу не ощущала, что её присутствию радуются просто так. Не за ужин, не за оплаченный интернет и не в день зарплаты. А потому что она — рядом.
В декабре она вернулась в «Локон». Коллеги обнимали, клиентки ахали: «Оксаночка, как же мы без вас! Никто так не стрижёт». Первые дни руки подрагивали — слабость ещё напоминала о болезни, — но постепенно уверенность вернулась. И работа пошла легче, чем раньше.
Двадцатого декабря она получила первую зарплату после больничного. Теперь не нужно было откладывать на чужие кроссовки, подписки и бесконечную еду навынос. Пять тысяч гривен она сразу перевела на накопительный счёт. Впервые за долгое время получилось что‑то отложить.
Она прикинула: за три года на Олега ушло около четырёхсот тысяч гривен — еда, коммуналка, одежда, мелкие «одолжи, потом верну». Сумма получалась больше той, что он когда‑то просил на свой мифический шиномонтаж.
Выходило, что она полностью профинансировала его «бизнес». Только без самого бизнеса.
В январе Оксана взяла из приюта кота. Рыжий, с белой грудкой и нахальным выражением морды, он оказался самым спокойным из всех. Назвала его Кузей. Соседом он стал образцовым: ел из своей миски, аккуратно ходил в лоток, по вечерам устраивался рядом и мурлыкал. И — что важно — не требовал денег, не занимал диван с приставкой и исправно выполнял единственную обязанность: быть рядом.
Олена увидела Кузю по видеосвязи и довольно кивнула:
— Вот. Именно это я и имела в виду.
Кот свернулся клубком в кресле и уснул. В квартире стало по‑другому уютно: тихое мурчание, цокот лап по ламинату, негромкое радио на кухне.
Оксана перекрасила коридор — вместо унылого бежевого появился тёплый терракотовый оттенок. Купила новые шторы. Наконец починила кран в ванной, который подтекал полгода: Олег всё собирался заняться, да так и не собрался. В прихожей повесила крючки для ключей — раньше он бросал их куда попало, они падали за тумбу, и ей приходилось доставать их из пыли.
Мелочи. Но с каждой такой мелочью квартира всё сильнее становилась её крепостью. Можно было закрыть дверь и не чувствовать на плечах чужой тяжести.
О жизни Олега с его маникюршей она слышала урывками — через знакомых, через мужа Олены, через ту невидимую сеть слухов, которая существует в любом районе.
Первый месяц у них всё было «замечательно». Тетяна выкладывала в соцсети фотографии: ресторан…
