Оксана отправила шарлотку в духовку ровно в 17:20. Яблоки были свои — антоновка, привезённая с дачи ещё в сентябре. Тесто она приготовила днём, а сахар подсыпала постепенно, в три приёма, как когда‑то наставляла её свекровь: не пересластить, но и не пожалеть. Пирог предназначался к вечернему чаю — к семи. Почти без пяти семь Тарас обычно появлялся на пороге.
Так продолжалось много лет — десять, а может, и все пятнадцать. Оксана давно перестала вести счёт.
В гостиной Дмитро возился со старым радиоприёмником. «Океан», который ещё в их первой однокомнатной квартире на Молодёжной исправно ловил станции, теперь упрямо молчал. Дмитро менял лампы одну за другой, хотя жена не раз говорила: проще купить новый в киоске за углом. Но он неизменно отвечал:
— Я его из армии привёз. Он у меня так просто не замолчит.
У окна, в кресле, сидела Людмила Андреевна — мать Дмитро. Восемьдесят один год, узкая спина, руки в тёмных возрастных пятнах. Она вязала носок. Для внука она вязала их с тех пор, как тому исполнилось три. В шкафу у Тараса лежало не меньше тридцати пар — серых, графитовых, тёмно‑синих. Он забирал их без лишних слов, благодарил лёгким кивком и увозил в свою квартиру на другом конце города.
Квартира эта и впрямь была почти пустой — Оксана знала. Дважды она приезжала без предупреждения, и оба раза её встречала тишина. Стол. Один стул. Ноутбук. В холодильнике — йогурт и пачка масла. В шкафу — три белые рубашки и четыре пары джинсов. Казалось, сын живёт так, словно в любую минуту готов сорваться и уехать.
Она не допытывалась. Тарас не переносил расспросов. Он вообще многое не любил: шумные семейные обеды, долгие тосты, обязательные фото на годовщины. Не любил, когда мать смотрела ему в глаза дольше нескольких секунд. Приезжал к чаю, выпивал две чашки, съедал кусок шарлотки и уезжал — без задержек и объяснений.
Оксана давно приняла это как данность.
Она вытерла ладони о полотенце и взглянула на часы. 18:40. В прихожей негромко тикали настенные, на плите мерцали электронные цифры. Обои на кухне оставались теми же — светло‑жёлтые, с мелкими грушами. Их клеили вместе с Дмитро ещё в девяностых. Тогда Тарас был худеньким пятиклассником и старательно размазывал клей по полосам бумаги, разложенным на полу.
Из комнаты послышался кашель Людмилы.
— Воды бы, — тихо попросила она.
Оксана принесла стакан. Свекровь отпила пару глотков, вернула его и вдруг, всматриваясь в окно, произнесла:
— Снег пошёл.
— Да, мама, — кивнула Оксана.
— Он на машине? — уточнила Людмила, имея в виду внука.
— Конечно, на машине. Как всегда.
— Пусть осторожнее едет.
Оксана лишь кивнула и вернулась к духовке. Шарлотка поднялась, румянилась. По квартире растекался запах корицы и горячего яблочного сока — он впитывался в занавески, в скатерть, в воздух. Четверг у них всегда пах именно так. Четверг был «днём шарлотки», потому что по четвергам приезжал сын.
В гостиной что‑то щёлкнуло: Дмитро, видимо, добился своего. Приёмник хрипло ожил, выдал обрывок новостей и снова стих.
— Дим, ну зачем ты его мучаешь? — крикнула Оксана через открытую дверь.
— А нечего ему прикидываться. Пятьдесят лет служил — ещё послужит, — отозвался муж.
Она улыбнулась. Дмитро был упрям, но по‑своему надёжен. В Тарасе такого упрямства не чувствовалось. В нём вообще трудно было что‑то прочитать. Словно внутри у него существовала запертая комната, ключ от которой он не собирался никому отдавать.
18:50.
Оксана достала три чашки — для себя, для Дмитро и для Тараса. Людмила по вечерам чай уже не пила: давление шалило.
Без пяти семь она постелила на стол свежую скатерть с вышитыми колокольчиками, расставила сахарницу, конфетницу, маслёнку — всё, как полагалось по их маленькому семейному ритуалу.
Семь часов.
Звонка не было.
В 19:05 Оксана осознала: впервые за пятнадцать лет сын опаздывает. Не на минуту и не на две — по‑настоящему.
Она взяла телефон и набрала его номер. Длинные гудки тянулись один за другим — девять, десять… На одиннадцатом Тарас ответил. Голос звучал непривычно.
— Мам.
— Ты где?
— Подъезжаю. Минут через двадцать буду.
— Всё в порядке?
Повисла пауза. В трубке шуршало, будто он стоял на улице, и ветер бил прямо в микрофон.
— Мам, я не один.
Сначала она не поняла. Решила, что речь о коллеге или о соседе, которого он решил подбросить. Но Тарас никого не подвозил. Он вообще избегал лишних контактов. Он жил один.
— Кого ты везёшь? — спросила она осторожно.
— Потом объясню. Ты только… — он запнулся. — Пожалуйста, скажи нашим, чтобы было тихо. Без шума.
— Почему?
— Я всё расскажу. Просто сделай, как прошу.
Связь оборвалась.
Оксана ещё несколько секунд держала телефон у уха, потом медленно опустила руку. Вышла в гостиную. Дмитро поднял взгляд.
— Звонил?
— Да. Едет. Просил, чтобы мы вели себя тихо.
Брови Дмитро сдвинулись, между ними пролегла глубокая складка.
— В смысле — тихо?
— Не шуметь.
— Это ещё зачем?
— Не знаю.
Людмила оторвалась от вязания и внимательно посмотрела сначала на невестку, потом на сына. В её взгляде было тревожное ожидание — так смотрят на врача, когда ждут неприятного диагноза.
— Он один? — тихо спросила она.
— Сказал, что нет.
— Девушку привёз? — предположила Людмила.
Оксана промолчала. За все эти годы Тарас ни разу не появлялся с девушкой. Она даже не была уверена, есть ли у него кто‑то. Порой ей казалось, что он навсегда заперся в своей пустой квартире и не впустит туда никого.
В 19:40 в прихожей щёлкнул замок. Тарас всегда открывал своим ключом — и Оксана любила этот звук, хотя понимала: это всего лишь привычка.
Дверь распахнулась почти бесшумно. Обычно он входил, ставил ботинки на коврик, покашливал, стряхивал с плеч снег. Сегодня не было ни привычного шума, ни слов.
Оксана вышла в коридор — и остановилась.
Тарас стоял у двери с чемоданом в левой руке. Правой он бережно поддерживал ребёнка — маленькую девочку лет четырёх. На ней была синяя шапка и курточка с жирафом. Девочка спала, уткнувшись лицом в ворот его пальто. Одна варежка болталась на резинке, второй не было.
Тарас приложил палец к губам.
Оксана хотела что‑то сказать, но слова застряли. Она молча отступила, освобождая проход. Сын вошёл боком, чтобы не задеть чемоданом косяк. Прошёл в гостиную, даже не сняв обувь — чего раньше никогда себе не позволял, — и осторожно уложил девочку на диван. Аккуратно снял с неё шапку, освободил руку от варежки, расстегнул курточку и накрыл пледом, который Людмила связала несколько лет назад.
