У калитки действительно оказалась тётя Людмила. Она заглянула во двор, потом, не дожидаясь приглашения, вошла в дом — как делала это всегда. Заметив на столе старый чемодан, всплеснула руками.
— Ох ты ж, да это чемодан Тараса! — воскликнула она. — Он его ещё от своего отца привёз, это ж до войны было. И что, не открывается? Да сломай ты этот замок, наверняка там один мусор. Чего голову ломать?
— Не могу, тёть Люд, — тихо ответила я. — Мне кажется, дед закрыл его не просто так.
Она фыркнула и отмахнулась:
— Да брось. Тарас у нас всегда с вывертом был. Помнишь, как он твою куклу спасал? Ты тогда в голос рыдала — рука у неё отвалилась. А он два дня просидел, что-то там пришивал, проволочкой укреплял. Ты потом с той куклой не расставалась. Забыла?
Я не забыла. Та кукла была тряпичная, старенькая, с косичками из жёлтых ниток. Когда у неё оторвалась рука, для меня это была настоящая трагедия. Дед молча забрал её, буркнул: «Давай сюда», — и исчез в мастерской. Вернул через два дня: шов аккуратный, плечо крепкое, да ещё и новое платьице из цветных лоскутков. Я сияла от счастья, а он только проворчал: «На, держи. И хватит слёзы лить».
Где теперь та кукла? Я не видела её много лет. А вдруг… Сердце сжалось от внезапной догадки. Может, она там, внутри?
Я принялась обыскивать дом уже осмысленно, надеясь найти хоть какую-то подсказку. Перебрала книги на этажерке. Дед, простой слесарь, почему-то обожал Достоевского. Среди томов «Братьев Карамазовых» один стоял неровно. Я потянула его — и из книги выпал маленький конверт. На нём неуклюжим почерком было выведено: «Оксане».
У меня перехватило дыхание. Пальцы задрожали. Внутри оказался крошечный латунный ключ и сложенная записка: «Оксаночка, дом теперь твой, а чемодан я закрыл до поры. Найдёшь ключ — решай сама: открывать или нет. Не захочешь — выброси. Это твоё. Дед».
Оксаночка… Так он называл меня только в детстве. Я не слышала этого имени четверть века. В груди защемило, к горлу подступили слёзы, но я удержалась. Сжала ключ в ладони, подошла к столу. Металл вошёл в замочную скважину легко. Я повернула его — раздался сухой щелчок, и крышка чуть приподнялась, будто сама ждала этого момента.
Первым меня окутал запах — не затхлый, а тёплый, давний: сухие травы, кожа, немного пыли и времени. И что-то ещё, едва уловимое, родное. Словно дед стоял за спиной.
Я медленно открыла чемодан — и застыла. Внутри не было ни инструментов, ни документов. Там лежали мои вещи. Те самые, которые я когда-то потеряла или решила, что они исчезли навсегда.
Сверху — кукла. Та самая, с пришитой рукой. Она была аккуратно завернута в чистый носовой платок. Я взяла её — и детство накрыло меня волной. Рядом лежала стопка моих рисунков: «Дедушке от Оксаны к 8 марта», «С днём рождения!», «Просто так». Все листы были ровно сложены и перевязаны бечёвкой, на каждом стояла дата, аккуратно подписанная его рукой.
Чуть ниже — жестяная коробочка из-под монпансье. Я открыла её и увидела пуговицы — разные, потёртые, цветные, те самые, которые я собирала в детстве, считая их сокровищем. Он их сохранил…
