С того ноября прошло всего одиннадцать месяцев. Я отчётливо помнила сумму — четыре тысячи восемьсот гривен. Потому что выбирала их не спонтанно: две недели ходила по магазинам, сравнивала оттенки, щупала ткань. В итоге остановилась на льне с тонкой вышивкой по краю — крошечные васильки на сероватом фоне. Этот рисунок казался мне спокойным и домашним. Подшивала я их сама, вечерами, когда Олег смотрел телевизор, а я сидела за швейной машинкой.
И вот — их просто не стало. Галина без колебаний отправила их в мусорный контейнер. Словно это были ветоши, а не почти новые занавески, купленные меньше года назад за четыре тысячи восемьсот гривен.
Олег пришёл около семи. Я сидела в гостиной на диване, который стоял теперь посреди комнаты, и смотрела на голые окна. В доме напротив уже зажёгся свет, и наша квартира просматривалась полностью — будто сцена без кулис.
— Мама заезжала, — произнёс он, едва переступив порог. — Хотела помочь, пока тебя не было.
— Она выбросила мои шторы, Олег.
— Оксан, ну они и правда стали желтоватыми. Мама сказала…
— Им нет и года. Лён не становится жёлтым за одиннадцать месяцев. Я покупала их в ноябре. За четыре тысячи восемьсот гривен.
Он устало потёр переносицу.
— Хорошо, купим другие. Не драматизируй. Она же старалась.
— Она переставила мебель в нашей квартире. Без моего согласия. Пришла, когда меня не было, и устроила всё по своему вкусу. Ты дал ей ключи?
— На всякий случай, — тихо ответил он, избегая моего взгляда.
— Вот этот «всякий случай» и случился.
Из коридора донёсся холодный голос:
— Это квартира моего сына.
Я резко обернулась. Галина стояла в дверях — я даже не услышала, как она открыла дверь. В руке поблёскивал ключ, пальто она не сняла.
— Этот диван мы с ним выбирали вместе, — продолжила она. — И на покупку квартиры мы с Сергеем добавили деньги. Четыреста тысяч вложили. Так что имею право расставить мебель так, как удобно.
Четыреста тысяч — много лет назад. Тогда жильё стоило два с половиной миллиона. Остальные два миллиона сто тысяч внесли мы с Олегом. Пять лет я откладывала почти каждую зарплату — по двенадцать-пятнадцать тысяч ежемесячно, отказываясь от отпусков, считая каждую гривну. Но в памяти Галины существовали только её «четыреста тысяч», дающие ей, по её мнению, пожизненный пропуск в наш дом.
— Галина Петровна, — спокойно сказала я, хотя внутри всё дрожало. — Вы выбросили мои шторы. Я купила их за свои деньги. Две недели искала подходящие. Подшивала собственноручно.
— Они были жёлтые.
— Им меньше года.
— Я сорок лет стираю бельё. Поверь, уж я-то отличу чистое от застиранного.
Олег стоял в прихожей, ссутулившись, спрятав руки в карманы и уставившись в пол. Он не собирался вмешиваться. Ни заступиться за меня, ни возразить матери. Он ждал, что всё рассосётся само. Точнее — что я уступлю.
Я молча поднялась. Подошла к торшеру и переставила его туда, где он стоял раньше — слева от дивана. Затем вернула кресло на прежнее место. Тяжёлые ножки противно скрипели по паркету.
— Не трогай, я специально поставила так, здесь больше света, — шагнула ко мне Галина.
— Галина Петровна, — остановила я её. — Я живу в этой квартире. И я решаю, где что стоит.
Она умолкла.
Я упёрлась коленом в подлокотник и с усилием подвинула диван к стене. Ковёр сбивался складками, мебель не поддавалась. Почти двадцать минут я возвращала всё на свои места. Одна. В тишине.
Когда закончила, села, включила торшер и раскрыла книгу — ту самую, которую собиралась читать у окна.
Вечером позвонила Юлия, подруга из соседнего дома. Я рассказала ей о шторах. Она выслушала и после паузы сказала:
— Оксан, у меня есть ключи от квартиры. Возьми. Я до вторника у дочери. Если вдруг захочешь просто уйти и побыть в тишине — приходи.
Я положила её ключ в ящик прикроватной тумбочки, рядом с паспортом и страховкой.
В воскресенье Галина звонила Олегу. Он разговаривал в гостиной, даже не понижая голоса.
— Мам, ну да, она расстроилась из-за занавесок. Купим новые. Я поговорю с ней. Нет, ты ни при чём. Перестань плакать. Это она всё воспринимает слишком остро. Я разберусь.
Он так и не «разобрался». А я переложила ключ Юлии из тумбочки в сумку.
В марте, выходя из подъезда с пакетом мусора, я столкнулась со Светланой Викторовной с четвёртого этажа. Она стояла у скамейки, щурилась на солнце и смотрела на меня так, будто давно поджидала.
— Оксан, не обижайся, но я скажу прямо. Не люблю шептаться за спиной.
— Что произошло?
— Твоя свекровь на прошлой неделе рассказывала Марии с пятого, что ты совсем запустила дом. Что в ванной у тебя плесень, на кухне тараканы, а Олег бедный терпит из вежливости.
У меня словно воздух выбили из лёгких. Не злость — ощущение какой-то оглушающей несправедливости. Как легко, оказывается, разрушить репутацию — достаточно одного разговора у подъезда.
— Она так и сказала?
— Дословно. «Сына жалко, пашет как конь, а дома — бардак. Посуду за ней каждый раз перемываю».
— При ком это было?
— При Марии. При Дмитро с третьего. И Вера Сергеевна как раз вышла с собакой — тоже всё слышала.
Четыре человека. Четверо соседей, которых я знаю больше двадцати лет. Люди, видевшие мой аккуратный подъезд, мои цветы на лестничной площадке, мои вымытые до блеска окна. И теперь они «знают», что у меня в доме — свинарник, а муж якобы страдает молча.
