Металлический ключ с привычным цветочным брелоком легко вошёл в замок, но дальше всё застопорилось. Анна нахмурилась, поудобнее перехватила ремень кожаной сумки и попробовала провернуть ключ с усилием — сначала в одну сторону, потом в другую. Безрезультатно. Массивная дверь из дуба, обтянутая тёмным дерматином, словно намертво вросла в проём.
Она замерла и прислушалась. В подъезде стояла обычная дневная тишина, нарушаемая лишь далёким гулом лифта. Зато из квартиры доносились звуки, которых здесь быть не могло. Приглушённо работал телевизор — шла какая‑то передача, затем раздался сиплый, раскатистый смех, а следом — громкий лязг посуды, будто кастрюлю с силой опустили на конфорку.
По спине Анны пробежал холод. Квартира пустовала больше года — с того самого дня, как не стало мамы. Она наведывалась сюда редко: каждый приезд превращался в испытание, заставляя заново проживать утрату. Внутри всё оставалось так, как было при жизни хозяйки, — казалось, мама просто вышла ненадолго и вот-вот вернётся.
Сегодня её сюда привёл тревожный звонок из управляющей компании. Ровный, лишённый эмоций женский голос сообщил, что по этому адресу накопилась внушительная задолженность за воду и электроэнергию. Если долг не будет погашен в ближайшее время, материалы передадут в суд. Анна тогда растерянно переспросила: какая вода, если все краны перекрыты? Какое электричество, если включён лишь старый холодильник? Но сомнение уже поселилось внутри. Она отменила деловую встречу и во время обеденного перерыва поспешила через весь город.
Пальцы слегка дрожали, когда она нажала на кнопку звонка. Резкий трель прорезал тишину. Смех за дверью оборвался. Послышались тяжёлые шаркающие шаги, затем щёлкнул замок — звук был чужим, незнакомым.
Дверь распахнулась. На пороге стояла дородная женщина лет пятидесяти в растянутом велюровом халате персикового оттенка. На плечах у неё небрежно лежала пуховая шаль ручной работы — та самая, которую Анна подарила матери на последний юбилей.
— Вам кого? — неприязненно бросила незнакомка.
В её руке была фарфоровая чашка с изображением синицы — любимая мамина. Женщина шумно отпила чай и окинула Анну раздражённым взглядом.
Анна онемела. Будто из груди выкачали воздух, оставив внутри гулкую пустоту. В нос ударил тяжёлый запах застоявшегося воздуха, пережаренной еды и табачного дыма — он полностью вытеснил тонкий аромат лаванды и старых книг, которым всегда был пропитан этот дом.
— Это… моя квартира, — наконец произнесла она, с трудом сглатывая. Горло пересохло, слова давались тяжело. — Кто вы такая? И почему на вас вещь моей мамы?
Женщина смерила её презрительным взглядом, опустила чашку и крикнула в глубину коридора:
— Богдан! Поди-ка сюда! Тут какая-то странная барышня заявилась. Утверждает, что это её жильё, и ещё на мою шаль таращится!
Из комнаты вышел крупный мужчина в растянутых спортивных штанах и выцветшей майке. Он тяжело ступал по паркету, который Анна когда-то вместе с мамой натирала до блеска. Девушка невольно перевела взгляд на стены прихожей. Обои, выбранные ими с такой любовью пять лет назад, были местами содраны, у плинтуса темнело пятно. Там, где раньше стояла изящная этажерка с мамиными статуэтками, теперь возвышалась куча пыльных коробок из-под овощей.
— Гражданочка, вы адрес перепутали, — низким голосом произнёс Богдан, подходя ближе. — Мы здесь живём. Нам Дмитро ключи передал. Сказал — устраивайтесь и чувствуйте себя как дома.
Имя мужа обожгло слух. Дмитро? Её супруг, с которым они прожили семь лет, исправно выплачивая ипотеку за двухкомнатную квартиру в спальном районе? Тот самый внимательный и заботливый муж, который каждый вечер обнимал её, когда она плакала, не решаясь разобрать мамины вещи?
— Какой ещё Дмитро? — голос Анны предательски задрожал, она невольно отступила на шаг.
— Да самый обычный. Племянник мой, — женщина самодовольно поправила шаль. — Я тётя Тетяна, а это мой муж Богдан. Мы из пригорода перебрались. Дмитро уверял, что квартира всё равно простаивает зря.
