У него не оказалось переноски. Лишь поношенный свитер и собака, которую когда-то он вытащил из контейнера с отходами.
Когда ветеринар поинтересовалась, куда он собирается везти Софию, Олег Михайлович не сразу нашёлся что ответить. Дело было не в том, что он не знал дороги. Просто стыд, как это часто бывает, опережает слова на одно короткое мгновение. Он стоял у выхода из клиники, прижимая к себе крошечное тёплое тело — собака ещё не до конца отошла от наркоза, — и ясно понимал: путь домой неблизкий, а его привычная выносливость сейчас бесполезна.
Двенадцать кварталов пешком. Потом мост. Затем улица, где пыль не оседает даже к вечеру. Летний асфальт, который после полудня становится вязким и будто дышит жаром. Для человека — обычная дорога. Для собаки после операции — почти испытание, словно дорога в чужую, незнакомую страну.
Олег Михайлович крепче обнял Софию и остался стоять на месте. Он будто ждал, что врач отвлечётся, что люди в очереди снова уткнутся в экраны телефонов, что неловкость рассосётся сама собой. Но тишина лишь становилась плотнее, ощутимее.
И тогда он произнёс фразу, которую давно привык говорить без лишних пояснений тем, кто не задаёт лишних вопросов:
— У меня нет машины.
Он сказал это спокойно, почти обыденно. Слишком спокойно для того чувства, которое жгло внутри.
Олег Михайлович относился к тем мужчинам, на которых редко задерживают взгляд. Их оценивают мгновенно — и сразу решают, что всё о них понятно. Грубые рабочие ботинки. Потёртая куртка. Ладони, покрытые старыми мозолями. Слишком простая внешность, чтобы кто-то предположил в нём мягкость или привязанность.
Впрочем, он и не стремился производить иное впечатление.
Он умел работать руками — по-настоящему, без разговоров. Мог аккуратно класть кирпич, таскать тяжёлые мешки, выполнять то, за что другие брались неохотно. И в этом упрямом, молчаливом умении держаться на своём труде было больше достоинства, чем казалось на первый взгляд.
