— Марина, в субботу к нам придут люди.
Я поставила сковороду на конфорку и повернулась. Дмитрий сидел за кухонным столом, водил пальцем по экрану телефона и даже не счёл нужным поднять на меня взгляд.
— Какие ещё люди?
— Тётя Алёна. У неё день рождения. Я уже сказал, что посидим у нас. Человек двенадцать будет.
Тётя Алёна была давней подругой его матери. За всю жизнь я видела её, кажется, раза четыре. Но Дмитрий, как обычно, всё уже решил. Не посоветовался, не спросил, удобно ли мне. Просто распорядился — за нас обоих. Вернее, за меня.
Мы прожили в браке двадцать шесть лет. И первые лет восемнадцать я почему-то не замечала, насколько прочно это вошло в нашу жизнь. Дмитрий звал гостей — я накрывала стол. Дмитрий давал обещания — я потом их выполняла. Всё происходило будто само собой, по привычной колее. Я работаю преподавателем в колледже, веду три группы, до ночи проверяю курсовые. А в выходные вместо отдыха стою у плиты, потому что муж кому-то пообещал праздник.
Лет восемь назад это уже перестало быть случайностью и превратилось в порядок вещей.
В ту субботу я поднялась в шесть утра. Накануне Дмитрий между делом сообщил, что тётя Алёна очень любит холодец. Ещё она, оказывается, обожает салат с языком, курник, два горячих блюда и блины с начинкой. Язык варится не меньше трёх часов, холодец — четыре. Я поставила сразу две кастрюли и занялась тестом для курника.
Дмитрий проснулся ближе к десяти. Заглянул на кухню, втянул носом запахи и довольно улыбнулся.
— О, как пахнет. Справляешься?
— Дмитрий, ну нарежь хотя бы хлеб.
— Я за тортом съезжу. Какой взять?
— Любой.
Он исчез на полтора часа. Вернулся с коробкой торта и бутылкой вина, поставил всё на стол и ушёл в комнату смотреть телевизор. А я тем временем чистила язык, собирала курник, крошила салаты. Шесть часов подряд без нормальной передышки. Поясница ныла, ноги налились тяжестью от бесконечного стояния на одном месте.
Когда все сели за стол, тётя Алёна подняла бокал и сказала:
— Дмитрий, спасибо тебе огромное. Какой шикарный стол!
Дмитрий степенно кивнул. Скромно, но с таким видом, будто принимал заслуженную награду.
— Старались, — произнёс он.
Тётя Алёна посмотрела на меня:
— Марина, а ты помогала?
У меня едва тарелка из рук не выскользнула. Помогала. Шесть часов у раскалённой плиты — это, оказывается, просто «помогала».
— Дмитрий, расскажи, как ты три часа мясо мариновал, — спокойно сказала я.
Он поднял на меня глаза и заметно покраснел. Тётя Алёна перевела взгляд с него на меня, потом снова на него.
— Ну… мы вместе, — быстро выдавил Дмитрий и тут же заговорил о другом.
После ужина я больше часа отмывала посуду. Двенадцать тарелок, бокалы, кастрюли, противень, салатники. Дмитрий в это время смотрел футбол в комнате.
— Отлично посидели! — крикнул он оттуда. — Все довольны.
Я вытерла последнюю тарелку и повесила полотенце на крючок. Довольны — да, пожалуй. Все, кроме меня. Только Дмитрий этого не заметил. Или сделал вид, что не заметил.
Через неделю он откинулся на спинку стула и буднично сообщил, что Восьмое марта мы тоже будем отмечать дома.
— Мама приедет. Алексей с женой. И дядя Виктор.
— Дмитрий, может, пойдём в кафе? Я устала.
Он посмотрел на меня так, словно я предложила что-то совершенно нелепое.
— Зачем зря деньги тратить? Ты же прекрасно готовишь.
Да, готовлю я действительно хорошо. Только из этого вовсе не следует, что собственный праздник я мечтаю провести возле раковины и плиты.
На дверце холодильника появился листок из блокнота. Дмитрий вывел сверху: «8 марта. Меню». Ниже шёл список из десяти пунктов: оливье, селёдка под шубой, заливной язык, мясо по-французски, фаршированные перцы, пироги с капустой, блины с красной рыбой, винегрет, торт «Наполеон», нарезка.
Десять блюд на двенадцать человек. Я быстро прикинула: одних продуктов тысяч на четырнадцать. Два дня у плиты минимум по шесть часов. В сумме — двенадцать часов моей жизни. Мой выходной. Мой праздник.
Я подошла к Дмитрию.
— Может, ты хотя бы мясо замаринуешь? Там всё просто: горчица, соль, перец.
— Марин, ну ты же знаешь, я в этом ничего не понимаю.
— Потому что ни разу не пробовал.
— Я испорчу, а потом ты сама же будешь сердиться.
Он беспомощно развёл руками. Я молча посмотрела на эти большие ладони, которые снова ничего не собирались делать.
