И это без учёта вышивки, которую я вообще не могла оценить в деньгах.
Но больнее всего были не суммы. Меня ранило другое: каждый раз из этих историй как будто вычёркивали меня саму. Будто я в их доме не жена Андрея, не хозяйка, не человек, который годами вкладывался в быт, а какая-то временная прислуга. Пришла, помыла, поставила на место — и исчезла.
И вот теперь появилась супница. Та самая, которую я сама выбирала в киевском «Посуда-Центре» на Окружной. Тот день я помнила до мелочей: мокрый асфальт, холодная морось, грязные лужи у входа. Я ходила между витринами и искала красивый сервиз к годовщине нашей свадьбы. Увидела его почти случайно. Белый фарфор, синие васильки, двадцать четыре предмета. Сорок семь тысяч гривен.
Чек у меня остался. Я вообще не выбрасываю чеки. Такая уж бухгалтерская привычка: если покупка дороже пяти тысяч — документ сразу в папку «Бытовое», а папку в шкаф, к остальным бумагам. Там у меня за два десятка лет накопилась целая история нашей квартиры: стиральная машина, холодильник, диван, кухонная вытяжка и даже зимние сапоги за восемь тысяч.
А за столом Ольга Викторовна спокойно наливала борщ. Моим половником. В мои тарелки. Из моей супницы. И ещё приговаривала, будто читала заранее заготовленный текст:
— Вот мамина посуда и служит. Полвека прошло, а выглядит как новая.
Светлана восхищённо вздыхала. Екатерина согласно кивала. Андрей ел, уткнувшись в тарелку.
А я молчала и считала удары собственного сердца.
Пока молчала.
После того ужина минула неделя. Я ходила по квартире и то и дело задерживалась взглядом на сервизе за стеклянными дверцами серванта. Синие васильки смотрели на меня безмятежно, словно ничего особенного не произошло. А во мне тем временем что-то поднималось и набирало силу — медленно, тяжело, как тесто в прохладной кухне.
Андрей заметил, что я стала тише.
— Марин, что с тобой?
— Ничего. На работе устала.
Разговаривать с ним я не хотела. Я заранее знала, чем всё закончится. Андрей произнесёт своё вечное: «Ну это же мама», я проглочу ответ, а потом до утра буду лежать в темноте с открытыми глазами.
Ольга Викторовна позвонила в среду утром. Ровно в десять, едва я пришла в офис, включила компьютер и открыла рабочую программу.
— Мариночка, — голос у неё был приторный, как старое варенье из перезревших яблок, — ты ведь помнишь, у Екатерины через месяц юбилей. Пятьдесят лет, дата серьёзная. Хочу подарить ей что-нибудь настоящее, на память.
— И что именно? — спросила я, хотя уже всё поняла. Просто хотела, чтобы она сказала это вслух.
— Мамин сервиз. Тот, что у вас стоит. Пусть у дочки будет. Так справедливо, Марина. Вы с Андреем пожили, попользовались, а Екатерине на юбилей — самый подходящий подарок. Вещь семейная, по женской линии должна переходить. А у вас с Андреем дочери нет, только сын. Значит, Екатерине.
Я опустилась на табурет в прихожей и сжала телефон так крепко, что побелели пальцы.
— Ольга Викторовна, этот сервиз не ваш. И не вашей мамы. Мы с Андреем купили его сами. В две тысячи восемнадцатом. На нашу годовщину.
На том конце повисла тишина. Долгая, вязкая.
— Что ты сейчас сказала? — её голос мгновенно стал жёстким. — Ты мою покойную мать оскорбляешь? Я тебе этот сервиз показывала ещё тогда, когда ты в невестах ходила. Он у нас в серванте стоял.
— Не стоял, — спокойно ответила я. — Я у вас этот сервант видела десятки раз. Там был чешский хрусталь и рюмки. Сервиза с васильками там никогда не было.
— Марина! — она даже задохнулась от возмущения. — Ты мне грубишь? Мне? Матери твоего мужа?
— Я говорю то, что было.
— Андрей! — вдруг закричала она в трубку, будто он находился рядом с ней. — Ты слышишь, что твоя жена себе позволяет? Я сейчас ему позвоню. Он с тобой разберётся.
И отключилась.
Я ещё несколько минут сидела на табурете и смотрела на свои руки. Пальцы заметно дрожали. Только не от страха. От злости. Двадцать два года я всё проглатывала. Двадцать два года сжимала губы ради этого самого «семейного мира».
Андрей вернулся с работы около семи. Снял пальто, прошёл в прихожую и посмотрел на меня виноватым взглядом.
— Мама звонила. Сказала, ты её обидела.
— Андрей, сервиз наш. Мы его вместе покупали. Ты помнишь?
Он почесал затылок и отвёл глаза.
— Марин, ну… может, и покупали. Но зачем из-за посуды ругаться? Отдадим Екатерине, мама успокоится. У нас же ещё немецкий сервиз есть.
И вот тогда внутри у меня что-то негромко хрустнуло. Так ломается сухая ветка под ногой.
— Ты хотя бы помнишь, сколько он стоил? — спросила я.
— Ну… тысяч двадцать?
— Сорок семь.
Он замолчал.
— И это ещё не всё, — продолжила я. — Ваза — восемнадцать тысяч. Скатерть с петухами, которую я вышивала три месяца, — двенадцать. Самовар — двадцать две. Вместе, Андрей, выходит почти сто тысяч. И это только то, что я сразу вспомнила. Все эти вещи твоя мать объявляла «семейным наследством» и забирала. А ты каждый раз молчал.
Андрей устало провёл ладонью по лбу.
— Марин, ну мама же… Ей приятно.
— А мне, выходит, не должно быть обидно? Я правильно понимаю?
Он ничего не сказал. Просто ушёл на кухню и включил чайник.
Я осталась в прихожей одна. Посмотрела на себя в зеркало: короткая стрижка, седые пряди у висков, очки на цепочке. Марина, бухгалтер, пятьдесят два года. Спокойная. Удобная. Та, которая всегда уступит.
Я прошла в спальню, открыла шкаф и сняла с верхней полки синюю папку. На корешке моим ровным почерком было выведено: «Бытовое. 2015–2020». Внутри чеки лежали в прозрачных файлах, аккуратно, по датам.
Март две тысячи восемнадцатого. Вот он. «Посуда-Центр», Киев. В строке значилось: столовый сервиз «Васильки», двадцать четыре предмета.
