Сестрица невинно моргает и выдаёт: мол, мы ведь родня, Вик, одна кровь. Ты же не какая-нибудь жадина, верно? Значит, и квартира вроде как общая, так что я поживу у тебя.
— Ты даже представить не можешь, что у меня сегодня снова произошло! — Виктория почти с порога выпалила это, влетев в квартиру подруги Алины так, будто за ней гналась толпа репортёров. — Такое чувство, что моя жизнь превратилась в какую-то перекрученную версию «Великолепного века»: только вместо дворцовых заговоров — семейные скандалы вокруг моей недвижимости.
Алина, устроившаяся в кресле с чашкой чая, только хмыкнула и прищурилась:
— Ну давай, моя Шахерезада, начинай повествование. Что на этот раз учудила твоя драгоценная сестра?
— Драгоценная? Это ты ещё очень ласково выразилась! — Виктория рухнула на диван так резко, что чуть не задела вазу с цветами. — Представь: я только успела прийти в себя после очередного продуктового забега по магазинам, выдохнула наконец, и тут — звонок в дверь.
Она делает паузу, будто заново переживает этот момент.
— Открываю. А на пороге стоит моя сестрица, Дашка. И не просто стоит, а с двумя чемоданами такого размера, что, по-моему, они вместе тяжелее её самой. И заявляет с видом царственной особы: «Привет. Я у тебя ненадолго. Пока не найду вариант получше».
— Ненадолго? Это куда она собралась ненадолго? — Алина едва не поперхнулась чаем.
— Ко мне, конечно! В мою собственную квартиру! И знаешь, какой у неё был убийственный довод?
— Какой? — уже с напряжением спросила Алина.
— «Ну Вик, мы же сёстры, у нас одна мать. Мне ведь тоже где-то нужно жить, а у тебя места много. Я пока займу гостевую комнату и буду подыскивать себе жильё». Я, честно, чуть на месте не осела, — Виктория схватилась за голову обеими руками.
— Я на неё сорвалась: «Дарья, ты вообще понимаешь, что говоришь? Это моя квартира. Я её купила за свои деньги. Я годами вкалывала, ужималась во всём и выплачивала ипотеку, пока с меня семь потов не сошло».
А она стоит, ресницами хлопает, будто я ей про погоду рассказываю, и выдаёт: «Ну Вик, мы же родные, у нас одна кровь. Ты ведь не жадная, правда? Значит, и жильё вроде как общее. Я поживу здесь».
— Не жадная? — Алина резко поднялась с места. — Да это не просьба, а наглость высшей пробы! Я бы ей чемоданы в руки — и за дверь без дальнейших разговоров.
— Поверь, желание было именно такое, — Виктория криво усмехнулась. — И выставила я её, конечно. Только на этом цирк не закончился. Тут же подключились родители: звонки один за другим, сообщения, мамины рыдания, папины увещевания… «Викуля, ну как же так, она ведь твоя сестра, родная кровь. Тебе всё равно хватает, а ей сейчас помощь нужна». Честно, Алин, у меня уже чувство, что если я завтра скажу, будто собираюсь продать почку, они ответят: «Правильно, доченька, надо. Дарье ведь нужнее».
— У вас там настоящий спектакль, где ты назначена пожизненным кошельком, — Алина подошла ближе и сочувственно коснулась её плеча. — А с дачей что? Ты же говорила, там тоже началось.
— О, дача — это вообще отдельная песня, — Виктория закатила глаза. — Мама звонит и таким ласковым голосом начинает: «Викусь, Дарьюше ведь на первый взнос по ипотеке не хватает. У тебя же есть дача, хорошая такая. Может, продашь? Тебе она, наверное, не настолько нужна. У нас с отцом, конечно, домик есть, но старенький…»
— То есть твою дачу, которую ты сама заработала, они решили пустить на её ипотеку? — Алина застыла от возмущения. — На месте этой дачи я бы уже вспыхнула сама собой от такой несправедливости.
— Вот именно, — Виктория усмехнулась, но в этой усмешке не было ни капли веселья. — Может, мне теперь самой начать распродавать последнее, лишь бы у них на очередную нужду хватило? Или явиться в какой-нибудь дом престарелых и потребовать лучшую палату, потому что мне, видите ли, «по праву положено»? А история с бабушкиным домом — это вообще отдельный спектакль. Бабушка, светлая ей память, оставила его лично мне. Завещание составила, всё как положено. И что ты думаешь? Дарья вместе с родителями пытались это оспорить. Доказывали, будто я то ли документ подделала, то ли бабушка уже не понимала, что подписывает. Ты представляешь этот абсурд?
— Это уже даже не цирк, — Алина медленно покачала головой, — это какой-то балаган с хищниками, где тебя ещё и заставляют выполнять команды. Но ведь это твои деньги, твоё имущество, твоё наследство. Ты никому не обязана объяснять, почему оно у тебя есть, и тем более не должна отдавать его по первому требованию.
— Да я им это повторяла столько раз, что уже сбилась со счёта, — Виктория устало провела ладонью по лицу. — Такое чувство, будто я разговариваю со стеной или на языке, которого они принципиально не хотят понимать. Они считают мои доходы буквально до последней гривны: «Виктория, сколько тебе заплатили? А куда ты это потратила? Почему так много? Дарье вот сейчас нужнее…» Это не семья, а финансовая проверка какая-то. Я уже лишнее слово боюсь сказать, потому что потом любую фразу используют против меня.
— Послушай, Виктория, это давно вышло за рамки обычных семейных просьб, — серьёзно сказала Алина. — Это давление, причём постоянное и очень жёсткое. Тебе надо выставить границы без намёков: «Это моё. Я ничего не продаю, никому не передаю, и ваши претензии обсуждать не собираюсь». И обязательно подкрепить это конкретными действиями.
— Например, на время свести разговоры к минимуму, если по-хорошему до них не доходит, — добавила Алина.
Виктория устало провела ладонью по лицу.
— Я уже пробовала. Но они каждый раз находят, как обойти мои слова. То давят на жалость, то начинают уговаривать, то мама плачет, то отец делает вид, что я предала семью. Они в этом настоящие специалисты. Я ведь люблю их, понимаешь? Но всё чаще чувствую, что для них я не дочь, а кошелёк на ножках. А Дарья, похоже, тоже решила, что меня можно доить бесконечно, пока совсем ничего не останется. Скажи честно, Алин, как мне это остановить? Я вымотана до предела.
— Виктория, ты не слабая, — твёрдо произнесла Алина. — У тебя есть собственная жизнь, планы, желания. И никто не имеет права всё это ломать только потому, что ему так удобнее. Учись отказывать. Защищай своё. А если не понимают нормального языка — ну извини, иногда приходится отправлять людей подальше, хоть это и звучит резко. Ты имеешь на это право. Полное. Если родители упорно делают вид, что тебя не слышат, значит, пора показать: твой голос тоже существует, и с ним придётся считаться.
Она накрыла ладонь подруги своей рукой и чуть сжала.
— И запомни: ты не одна. Я рядом. Придумаем, как действовать. Только без этих вечных песен про «ты же сестра» и «тебе ведь самой много не надо». Тебе надо. Тебе нужна твоя жизнь, твои силы, твоя кровь, которую они, кажется, собрались выпить до капли.
Виктория подняла на неё глаза. В усталом взгляде вдруг вспыхнуло что-то новое — не злость даже, а решимость.
— Знаешь, Алина… похоже, ты права. С меня хватит роли удобной хорошей девочки. С такими «родственничками», видимо, иначе нельзя. Может, и правда пора устроить им тот самый огонёк?
Алина прищурилась и усмехнулась:
— Вот теперь узнаю свою Викторию. Ну всё, держитесь там.
