Двести квартир, три отдельных корпуса.
— Это моя площадка, — заявил он, широко устроив локти на подлокотниках. — Там без меня ни один мешок цемента не сдвинут. Я каждый проём проверял, каждый угол под себя выводил. Пока я не скажу, никто и кирпич не положит.
— Объект, конечно, масштабный, — учтиво отозвался Максим.
— Масштабный? — Виктор Павлович самодовольно усмехнулся. — Да директор фирмы при всех руку пожимает. Говорит: «Виктор Павлович, вы для нас человек незаменимый».
Я сидела рядом и не произносила ни слова. Речная, двенадцать. Стройка моего отца. Тот самый комплекс, где Виктор Павлович был одним из четырёх прорабов. Но в его рассказе он выглядел почти владельцем проекта, главным человеком, без которого рухнула бы вся строительная империя. Отец, кстати, действительно здоровался за руку со всеми на утренних планёрках — у него такая манера общения. Только в устах свёкра обычное рукопожатие превращалось в знак особого признания.
Позже, уже на кухне, когда я ополаскивала чашки, Кристина наклонилась ко мне и спросила почти шёпотом:
— Оль, а что он там говорил про ремонт кухни? Я не совсем поняла. Плитку какую-то вспоминал?
— Я ему кухню оплатила, — спокойно ответила я. — Двести восемьдесят тысяч. Это было два года назад. Он через Андрея попросил, сказал, что на пенсию не вытянуть. Плитка, столешница, новый кран. Я всё выбирала, оформляла заказ, договаривалась с мастерами и полностью закрыла оплату.
— И дальше?
— А дальше ничего. Теперь он всем рассказывает, что сделал ремонт сам. Собственными руками. Настоящими строительными руками.
Кристина осторожно сжала моё плечо. Ничего не сказала, но по тому, как она качнула головой, я поняла: слова здесь лишние.
Когда гости разошлись, а Виктор Павлович наконец покинул нашу квартиру — после двух часов, за которые успел высказаться об обоях в прихожей, оценках Варвары и моей стрижке, — я принялась убирать со стола. Андрей стоял на пороге кухни и не решался войти.
— Он же не нарочно, — начал он.
Я поставила тарелку в раковину.
— Двести восемьдесят тысяч, Андрей. За ремонт, который он теперь выдаёт за свою работу. Семьдесят два семейных обеда за три года. И каждый раз — замечание, укол, насмешка. Скажи мне честно: кто я для него? Приживалка? Шарлатанка? Или просто предмет мебели, который можно пнуть, если мешает?
Андрей устало провёл пальцами по переносице, снял очки и протёр стёкла краем футболки.
— Я с ним поговорю.
— Ты разговариваешь с ним уже четвёртый год. И что поменялось?
Он промолчал.
Через пару дней позвонила свекровь. Татьяна Сергеевна говорила тихо, ровно, будто заранее повторила каждую фразу:
— Ольга, Андрей мне всё передал. Ты только не держи зла на Виктора. Он ведь по-своему переживает за вас.
Переживает. Я отключила звонок и ещё долго стояла у окна. Пальцы сцеплены в замок, плечи ровные, спина прямая. Двести восемьдесят тысяч. Четыре года унижений. И вокруг все упорно называли это заботой.
Потом Виктор Павлович набрал Андрея. Я услышала его голос из динамика: муж просто забыл отключить громкую связь.
— Твоя жена совсем берега потеряла. При посторонних мне рта раскрыть не давала. Приструни её.
Андрей метнул на меня виноватый взгляд, быстро нажал на экран и ушёл в коридор, где принялся глухо повторять:
— Пап, ну пап…
Я осталась на кухне одна. И вдруг ясно почувствовала, как внутри, где раньше вспыхивала обида, образуется что-то другое. Злость давно выгорела дотла. На её месте появилось холодное, твёрдое, почти бухгалтерски точное решение.
Юбилей Татьяны Сергеевны был двадцатого апреля две тысячи двадцать шестого года. Ей исполнялось семьдесят. Она, если говорить честно, была хорошей женщиной. Я говорю это без сарказма. Она не нападала вместе с мужем, не подливала масла в огонь, не повторяла его гадостей. Молчала — да. Не останавливала — тоже да. Но сама не травила.
Именно ради неё я согласилась приехать. Купила подарок: серебряные серьги с бирюзой за четыре тысячи. Выбрала платье, уложила волосы, собрала девочек. Алине было шестнадцать, Варваре — двенадцать, и обе уже отлично усвоили: к деду лучше лишний раз не подходить.
В квартире свёкров собралось около двадцати человек. Сёстры Татьяны Сергеевны, Андреевы двоюродные братья, соседи, какая-то дальняя родня. Столы сдвинули в один длинный ряд. На них стояли хрустальные салатники, холодец, селёдка под шубой, нарезки, тарелки с пирожками. Татьяна Сергеевна сияла — по-настоящему, мягко, счастливо.
Виктор Павлович занял место во главе стола. На нём был пиджак и белая рубашка. Крупные тяжёлые руки лежали рядом с тарелкой; в складках кожи навсегда въелась строительная пыль, которую, кажется, невозможно отмыть никаким мылом. Выглядел он торжественно. И почему-то угрожающе.
Первый час прошёл почти спокойно. Говорили тосты за именинницу, кто-то крикнул «горько» молодым племянникам, Варвара смеялась над соседской шуткой. Я даже позволила себе немного расслабиться. Подумала: может, сегодня всё обойдётся.
Не обошлось.
После горячего я взяла бокал и поднялась. Хотела сказать несколько тёплых слов о Татьяне Сергеевне: о её пирожках, которые девочки всегда просят завернуть с собой, о том, как Варвара каждый раз просит добавки. Обычный семейный тост. Добрый, без подтекста.
Я встала, сделала вдох и только открыла рот.
Виктор Павлович вдруг перегнулся через стол и вцепился в моё запястье. Не слегка, не символически — по-настоящему крепко. Его пальцы сомкнулись на моей руке, будто металлический зажим.
— Место своё знай, — произнёс он громко, так, чтобы услышали все. — Сядь и помолчи. Здесь старшие есть.
За столом моментально наступила тишина. Вилки застыли в воздухе. Алина побелела. Варвара не отрываясь смотрела на мою руку, зажатую в его кулаке.
Татьяна Сергеевна едва слышно прошептала:
— Витя, ну хватит…
Андрей приподнялся со стула:
— Пап…
Но свёкор не разжал пальцев. Он смотрел прямо мне в глаза и ждал. Ждал, что я послушно опущусь на место. Как всегда. Как восемьдесят четыре раза до этого.
