На моём столе стояла небольшая табличка: белый пластик и строгая чёрная надпись — «Кузнецова М. И., HR-специалист». Три года она занимала своё место рядом с монитором, и все эти три года мне казалось, что в этих буквах есть какая-то неправда. Не потому, что я была не Кузнецова и не работала в HR. А потому, что Сергей Павлович каждую пятницу будто специально напоминал мне, кем я, по его мнению, являюсь на самом деле.
Я устроилась в филиал строительной компании «ГрадСтрой», когда мне исполнилось сорок пять. На прежнем месте попала под сокращение, потом почти три месяца отправляла резюме, ходила по собеседованиям, ждала звонков и снова отправляла резюме. На четвёртый месяц мне позвонила подруга Оксана.
— У Андрея есть знакомый, которому нужен HR-специалист в строительную компанию. Филиал во Львове. Хочешь, дам контакт?
Андрей Викторович, муж Оксаны, был кризисным менеджером, работал с крупными холдингами, но к «ГрадСтрою» никакого отношения не имел. Просто кто-то из его знакомых упомянул свободную вакансию. Я прошла собеседование, сделала тестовое задание, дождалась ответа и получила оффер. Всё было официально, спокойно и по правилам.
Но директор филиала Сергей Павлович почему-то решил иначе.
— Тебя сюда взяли из жалости, — произнёс он на моей первой же планёрке. — Помни об этом.
За столом сидели двенадцать человек. Я была с краю, передо мной лежал блокнот. В тот момент у меня мгновенно озябли ладони. Я лишь поправила очки и не сказала ни слова.
Он не стал объяснять, какая именно жалость имелась в виду и кто, собственно, должен был меня пожалеть. Просто бросил фразу, как окурок под ноги, и спокойно перешёл к следующему вопросу. А я сидела и мучительно думала: вдруг он знает что-то такое, чего не знаю я? Вдруг меня действительно взяли не за опыт и навыки?
Спустя неделю я подготовила отчёт по текучести персонала за последние полгода. Цифры получились тревожные: за шесть месяцев до моего прихода из восемнадцати сотрудников уволились четверо. Я свела данные в таблицы, написала выводы, предложила систему адаптации для новых работников. Распечатала материалы, сделала презентацию и пришла на очередную планёрку.
Сергей Павлович слушал ровно до третьего слайда.
— Достаточно, — он поднял ладонь. На манжете сверкнула запонка — тяжёлая, золотистая. Он носил такие каждый день, даже с самыми обычными рубашками. — Это что сейчас было?
— Анализ текучести кадров. Четыре сотрудника за полгода — это двадцать два процента. Для филиала нашего масштаба показатель критический.
— Кузнецова, ты здесь работаешь без году неделя. Какие ещё показатели? Какая текучесть? Люди увольняются, потому что не справляются. Обычный рабочий процесс.
— Сергей Павлович, я просмотрела выходные интервью. Трое из четырёх указали…
— Я сказал: достаточно.
Он повернулся к остальным.
— Её кто-нибудь просил выяснять, кто от нас уходит и по какой причине?
В кабинете повисла тишина. Двенадцать человек уткнулись в свои блокноты. Никто не поднял глаз.
— Вот именно, — Сергей Павлович откинулся на спинку кресла и застучал пальцами по столешнице. — Никто не просил. Кузнецова, садись и занимайся тем, что входит в твои обязанности. Табели, больничные, отпуска. А аналитику оставь людям, которые в ней что-то понимают.
Я сложила бумаги в папку. Пальцы так сильно сжали картон, что побелели костяшки, но руки я держала ниже края стола, чтобы этого никто не заметил.
Потом я поднялась и вышла.
Не просто из кабинета — с планёрки. Молча, без оправданий, прямо посреди его фразы. Двенадцать пар глаз проводили меня до двери. Сергей Павлович оборвал себя на полуслове.
Дверью я не хлопнула. Просто тихо прикрыла её и вернулась к себе. Руки дрожали. Я налила воды из кулера, села за стол и несколько минут смотрела в одну точку. За стеной ещё звучали голоса: совещание продолжалось уже без меня.
Через полчаса заглянула Дарья из бухгалтерии.
— Марин, ты чего ушла? Сергей Павлович сидел красный как рак. Сказал, чтобы ты зашла и извинилась перед коллективом.
— За что?
— Ну… за то, что демонстративно вышла. Он говорит, это неуважение.
Я перевела взгляд на свою табличку: «HR-специалист». Двадцать два процента увольнений — это, значит, не проблема. А унизить меня при двенадцати коллегах — вполне нормальная часть рабочего процесса.
Извиняться я не пошла.
Вечером Дмитрий спросил, как прошёл день. Я ответила: нормально. Он кивнул и ушёл смотреть футбол. Я вымыла посуду, легла в постель и до двух ночи не могла заснуть.
А на следующей планёрке Сергей Павлович держался так, словно вообще ничего не произошло.
Через три месяца мне почти удалось убедить себя, что ситуация выровнялась.
Сергей Павлович больше не вспоминал про «жалость». Несколько раз он даже отметил мою работу: один раз при сотрудниках, второй — мимоходом, в коридоре. Бросил на ходу: «Неплохо, Кузнецова, быстро сработала». Я привычно поправила очки и тихо сказала: «Спасибо».
