Он придвинул к себе миску с оливье, небрежно задел ложку, набрал немного и отправил в рот. Несколько раз пожевал, скривился.
— Ольга Сергеевна, — протянул он, оборачиваясь к Алексею. — У тёщи оливье так себе, на троечку. Вместо мяса колбаса. Экономит.
Алексей коротко фыркнул. Неловко, будто сам понял, что смеяться не стоило, но всё равно фыркнул.
А для этого самого оливье я купила хорошую докторскую — почти за двести гривен батон. Не самую дешёвую, не по скидке, не какую-нибудь серую массу с крахмалом. Обычную, приличную колбасу, без сои и лишней гадости. Но для Игоря колбаса в салате означала одно: «сэкономила». Потому что его мать, видите ли, всегда клала телятину. Та самая мать из Полтавы, к которой он уже третий год не мог доехать и которая звонила ему раз в месяц, а он отвечал через раз, если вообще брал трубку.
— О гостях предупреждают заранее, — ровно сказала я.
Я поднялась, достала для Алексея чистую тарелку, положила рядом салфетку. Накрыла ему как положено: мясо, картофель, салат. Без обиды, без демонстрации, по-человечески. Потом повернулась к Игорю и добавила:
— В следующий раз приглашай людей к своему столу.
Игорь развалился на стуле, откинувшись назад. Ножки противно заскрипели по линолеуму — тому самому, который я сама перестилала прошлым летом.
— А это, значит, не мой стол? — спросил он.
Сказал легко, почти шутя, с привычной ухмылкой. Только я услышала в его голосе не шутку. Он действительно так считал. Его стол. Его дом. Его тёща, которая принесёт, подаст, уберёт и ещё спасибо скажет. Он получает в автосалоне около сорока тысяч гривен в месяц — значит, все вокруг ему чем-то обязаны.
Под столом Мария сжала моё колено. Я накрыла её пальцы своей ладонью. Пальцы у неё были холодные, тонкие. Обручальное кольцо неприятно царапнуло мне кожу.
Алексей, надо отдать ему должное, больше никаких комментариев не отпускал. Ел молча, добавки не просил. После полуночи первым засобирался, поблагодарил меня и тихо вызвал такси.
Игорь уехал уже около часа ночи. Марию снова увёз с собой, хотя я предлагала ей остаться. Она одевалась в прихожей, потом крепко обняла меня и почти беззвучно сказала:
— Он и с отцом так же разговаривал. Потому они и не общаются. Отец его из дома выставил, когда Игорю двадцать три было. С тех пор между ними тишина.
— Значит, он так ведёт себя со всеми, — сказала я.
— Да, — ответила Мария. — Со всеми.
Она ушла. Я закрыла за ними дверь и ещё какое-то время стояла, прислонившись к ней спиной. Минуту. Может, две. Потом вернулась на кухню и принялась мыть посуду. Одна. В два часа ночи. Восемь тарелок, четыре салатницы, две сковородки, кастрюля. Тридцать первое декабря, я у раковины, вокруг запах еды и мокрой губки. И только одна мысль крутилась в голове: если он со всеми такой, если все годами это терпят, значит, однажды кто-то должен перестать терпеть.
Но и тогда я ничего не сказала. Отложила на потом, на следующий год, как откладывают неприятный разговор, на который не хватает сил. Потому что Мария — моя дочь. И я до ужаса боялась: надавлю сильнее — и потеряю её совсем.
Две тысячи двадцать четвёртый год. На этот Новый год я позвала свою сестру Анну. Не случайно — нарочно. Хотела, чтобы рядом был хоть кто-то, когда Игорь снова начнёт.
Анна приехала с тортом и с мужем Дмитрием. За стол сели уже вшестером: я, Мария, Игорь, Анна, Дмитрий и моя маленькая внучка София. Три года, кудряшки, большой бант на голове.
Игорь, как всегда, вошёл первым. Ботинки снял, даже не развязав шнурки: просто стянул и бросил. На коврике остались грязные следы от подошв. Куртку швырнул на полку так, что моя шапка слетела вниз. Он либо не заметил, либо сделал вид, что не заметил.
Прошёл в комнату и сразу занял место во главе стола. Окинул взглядом Анну, потом Дмитрия.
— О, группа поддержки прибыла, — сказал он и рассмеялся.
Смеялся, правда, он один.
Анна удивлённо приподняла брови. Дмитрий негромко кашлянул. Я поправила фартук и сказала:
— Проходите, садитесь. Всё уже подано.
В этот раз я готовила два дня. Блюд было десять — гостей ведь стало больше. Курица с апельсинами, селёдка под шубой, три разных салата, мясо по-французски, нарезка, соленья, картофель в мундире, баклажанная закуска и, конечно, тот самый холодец. Холодец я варила восемь часов, потом сутки держала в холодильнике. Он застыл как надо: прозрачный, ровный, с аккуратной веточкой петрушки посередине.
Игорь первым делом взял мясо. Отрезал кусок, прожевал, поморщился и демонстративно промокнул рот салфеткой.
— Пересолено, — заявил он.
Громко. Нарочно громко. Чтобы услышала Анна. Чтобы услышали все.
Я сама пробовала мясо перед тем, как поставить его на стол. Соли там было ровно столько, сколько нужно. Но я промолчала.
Анна посмотрела на меня. Я едва заметно покачала головой: не вмешивайся, не надо.
Игорь продолжил есть. Попробовал селёдку — тут промолчал. Добрался до картошки:
— Разварилась.
Взял баклажаны:
— Чеснока напихала слишком много.
Четыре замечания за двадцать минут. Я считала. За пять лет я научилась считать такие вещи почти автоматически.
Потом он откинулся на спинку стула, отодвинул от себя тарелку и произнёс при всех — при моей сестре, при Дмитрии, при маленькой Софии:
— Ольга, ну честно. Десять блюд, а есть толком нечего. Не стол, а богадельня какая-то.
Богадельня.
Моя квартира. Двухкомнатная, в панельном доме на окраине Полтавы, третий этаж. Я живу здесь с две тысячи десятого года, с тех пор как развелась. Шестнадцать лет. Обои переклеивала сама — три раза. Плитку в ванной укладывала сама, по роликам из интернета. Карнизы вешала сама, кран ремонтировала сама, батарею красила сама. Шестнадцать лет без мужа, без поддержки, без чужих денег. На зарплату архивариуса — семнадцать тысяч гривен в месяц.
