Мария заметила, куда я смотрю, и поспешно спрятала руку ниже, словно сама испугалась этой пустоты.
— В машине сняла, — произнесла она почти шёпотом. — Сама не понимаю почему. Просто… захотелось.
Я не стала лезть с расспросами. Это касалось её жизни. Её брака. Её решения. Не моего.
Анна появилась ровно к шести — с тортом в руках и Дмитрием рядом. Дмитрий принёс шампанское и большую коробку конфет для Софии. За стол сели пятеро: Анна, Дмитрий, Мария, София в своём детском стульчике и я.
Я — во главе стола.
За последние пять лет я впервые заняла это место. Своё законное место. В собственной квартире. Я расправила на коленях салфетку, чуть подвинула к себе бокал и на мгновение замерла.
Праздничный стол был не таким, как раньше. Не десять блюд, не бесконечная гонка на кухне, не изнеможение ради чужих претензий. Всего семь блюд. Зато каждое — выбранное мной. Запечённый лосось с лимоном и укропом. Салат с креветками и авокадо. Картофель с розмарином. Маленькие канапе с нежным сыром и вялеными томатами. Оливье — с хорошим мясом, не потому что «так надо», а потому что мне самой захотелось. Мясная нарезка. И плетёная корзинка с белым хлебом.
Анна отломила кусочек лосося, попробовала и блаженно зажмурилась.
— Оль, это самый вкусный новогодний стол за последние десять лет. Без преувеличения.
— Наверное, потому что я готовила для людей, которые умеют благодарить, — сказала я.
Мария подняла на меня взгляд. В глазах у неё стоял влажный блеск.
— Мам… спасибо.
Всего одно слово. Но за пять лет — первое настоящее «спасибо» за моим праздничным столом. Я только кивнула и отвернулась к окну, потому что у меня самой защипало в глазах.
Мы просидели вместе до боя часов. София задремала на диване у ёлки, прижимая к себе плюшевого зайца. Анна увлечённо рассказывала историю про соседку, которая завела уже третьего кота и теперь всерьёз опасается, что не удержится от четвёртого. Дмитрий смеялся, подливал шампанское, говорил тосты — без пафоса, простые, тёплые. Мария тоже смеялась. Негромко, но живо. Не натянуто. Не через силу. Без красных глаз и внезапных уходов в ванную.
И никто не щёлкал пальцами. Никто не бросал через стол: «Подлей-ка». Никто не морщился: «Пересолено». Никто не называл мою квартиру богадельней.
Я сидела во главе стола и смотрела на них. На дочь, которая наконец улыбалась. На внучку, тихо сопевшую под ёлкой. На Анну, которая доливала мне шампанское. И на пустой стул у стены. Тот самый стул, где пять лет подряд сидел Игорь. Теперь на нём лежала курточка Софии.
Около десяти вечера у Марии зазвонил телефон. Она взглянула на экран, но трубку не взяла. Просто перевернула мобильный дисплеем вниз.
— Потом, — сказала она.
До полуночи телефон звонил ещё четыре раза. Мария ни разу не ответила. После третьего звонка она молча убрала его в сумку.
Когда часы пробили двенадцать, мы все обнялись. Анна, Дмитрий, Мария и я. София проснулась от хлопушки, сонно потёрла кулачками глаза и сказала:
— С Ногым годом!
Посуду я мыла уже в первом часу ночи. И на этот раз не одна. Мария подошла ко мне, взяла полотенце и встала рядом.
— Мам, — начала она тихо. — Он ведь сейчас один дома. Его мать в Полтаве. Друзей у него… да какие там друзья. Алексей и тот давно с ним не общается. Мне его жалко.
— Мне тоже, — ответила я. — Но не до такой степени, чтобы снова терпеть в своём доме эти «подлей-ка».
Мария медленно вытирала бокал, водя полотенцем по стеклу круг за кругом. Видно было, что она обдумывает каждое слово.
— Он не со зла, мам. Просто иначе не умеет. С матерью он так же разговаривает. С отцом — тоже так же, потому отец его в своё время и выставил. Он со всеми так.
— Если он со всеми так, Мария, это всё равно не оправдание.
Она поставила бокал на полку и посмотрела на свою руку. На бледную полоску там, где обычно было кольцо.
— Я уже забыла, какой палец без кольца. Лёгкий.
Я ничего не сказала. Потому что кольцо — это было её. Её выбор. Её боль. Не моя.
Я сняла фартук, аккуратно сложила его и повесила на крючок возле двери. Без суеты. Спокойно.
Минуло три недели.
К Игорю Мария вернулась второго января. Позже она призналась, что кольцо надела ещё в машине, перед подъездом. Игорь встретил её молчанием. Не скандалил, не повышал голос, не упрекал. Просто замкнулся. Три дня проходил мимо, будто её не существовало, и не произнёс ни слова.
Потом всё-таки спросил:
— У матери была?
— Да, — ответила Мария.
Он кивнул, вышел в другую комнату и закрыл за собой дверь.
Мне он за эти три недели не позвонил ни разу. Мария звонит через день. Голос у неё спокойный, но тонкий, натянутый — как струна, которую перекрутили ещё на пол-оборота. Я спрашиваю: «Как ты?» Она отвечает: «Нормально, мам». А я слышу — совсем не нормально.
Анна говорит:
— Ты всё сделала правильно, Оль. Давно надо было.
Дмитрий тоже не сомневается:
— Хам он и есть хам. Хоть зять, хоть кто угодно.
А я по ночам лежу без сна и думаю. И никак не могу избавиться от одного вопроса: а если я только хуже сделала? Если теперь он срывает на ней злость за тот Новый год у меня? Если она оказалась между двух костров — и оба её жгут?
Но одно я знаю точно.
В тот вечер за моим столом никто не щёлкал пальцами. Никто не командовал: «Подлей-ка». Никто не называл мой дом богадельней. Моя дочь сказала мне «спасибо». Моя внучка уснула под ёлкой.
И место во главе стола снова было моим.
Правильно ли я поступила, сказав дочери, чтобы она приходила без мужа? Или нельзя ставить ребёнка перед таким выбором — даже если этому ребёнку уже тридцать два?
