— Марина, я тебе по-человечески, как мать, говорю. Ты правда собираешься Владимира без крыши над головой оставить? Не надо жадничать. Ему квартира нужнее, он всё-таки мужчина. А тебе с Софией и однокомнатной хватит. Оставь жильё ему, он туда столько сил и денег вложил!
Он вложил.
Я так сжала телефон, что пальцы онемели. Ногти больно врезались в кожу.
— Галина Викторовна, первый взнос за эту квартиру — миллион двести тысяч — внесла я. И потом восемь лет ипотеку мы платили пополам.
— Ой, Марина, не начинай эти подсчёты! — раздражённо протянула она. — Какие ещё деньги? Вы мужем и женой были. Семья! В семье всё общее.
— Были, — тихо ответила я. — Ровно до того момента, пока ваш сын не решил переоформить нашу общую квартиру на вас. По липовой дарственной. Да ещё и задним числом.
На другом конце провода повисла пауза. Плотная, вязкая, неприятная.
— Ты сейчас что несёшь? — наконец выдавила она.
— Ничего я не несу. У меня есть запись, где Владимир подробно объясняет другу, как собирается всё провернуть. И вас там тоже упоминает. Хотите услышать?
Я не стала ждать, пока она что-то придумает в ответ. Открыла голосовое, включила громкую связь и поднесла телефон ближе.
«Квартиру на мать оформлю, дарственную сделаем задним числом. Эта курица всё равно ничего не поймёт».
Молчание длилось несколько секунд. Три. Потом пять. Потом, кажется, целую вечность.
А затем Галина Викторовна просто сбросила звонок. Ни крика, ни оправданий, ни проклятий. Только короткие гудки.
Я осталась стоять посреди кухни, упершись спиной в дверцу холодильника. Сердце билось так высоко, будто застряло где-то в горле. Быстро, резко, болезненно.
Правильно ли я поступила? Всё-таки ей семьдесят четыре. Пожилая женщина. Но ведь это она позвонила мне и сказала, что я жадная. Она знала про дарственную. Не просто знала — была частью этой схемы.
В памяти всплыл Новый год три года назад. Галина Викторовна тогда приехала к нам в гости, сидела за праздничным столом, ела холодец, который я варила полночи, запивала моим компотом и, ничуть не смущаясь моего присутствия, говорила Владимиру:
«Володя, ты бы себе нормальную женщину присмотрел. А то эта твоя всё с цифрами носится, всё какие-то бумажки перекладывает».
Я тогда промолчала. Как молчала много лет подряд.
И ещё вспомнилось, как каждый её приезд превращался в проверку. Она открывала шкафы, заглядывала на полки, перебирала глазами вещи и вздыхала:
«Ну навела бы ты хоть какой-то порядок. У приличных хозяек полотенца по цветам лежат».
За три года она приезжала пять раз. И каждый раз устраивала ревизию, будто я была не невесткой, а нерадивой квартиранткой.
Примерно через час Владимир ворвался домой. Лицо багровое, глаза злые. Дверью он хлопнул так, что с косяка посыпалась старая штукатурка.
— Ты что моей матери устроила?! — рявкнул он с порога.
— Ничего особенного, — сказала я. — Просто дала ей послушать правду. То самое голосовое, которое ты случайно отправил мне вместо Дмитрия.
Он застыл прямо в коридоре. Челюсть напряглась, пальцы дернулись к подбородку, но тут же остановились. Владимир понял, что я заметила его привычный жест.
— Какое ещё голосовое? — спросил он уже тише.
— Про «курицу», которая ничего не поймёт. Вспомнил?
Несколько секунд он смотрел на меня молча. Потом резко развернулся и вышел из квартиры.
Дверь хлопнула снова. От удара со стены сорвалась рамка с нашей свадебной фотографией. Она упала на пол, стекло треснуло косой линией — прямо через наши лица.
Я подняла рамку и несколько мгновений смотрела на снимок. Мы стояли у ЗАГСа — мне тридцать, ему тридцать два. Я тогда улыбалась так, будто впереди действительно будет что-то хорошее. Я верила, что он хороший человек. Что мы справимся. Что семья — это про двоих.
Потом я молча отнесла рамку к мусорному ведру и положила её внутрь стеклом вниз.
Вечером пришло сообщение от Оксаны:
«Марин, Галина Викторовна всех обзванивает. Рассказывает, что ты обираешь Владимира, выживаешь его из квартиры, что ты жадная и злая. Татьяна, похоже, ей верит».
Вот как.
Значит, теперь я жадная. Я мстительная. Я та самая «курица», которая вдруг посмела открыть клюв и ответить.
В тот же вечер София подошла ко мне и спросила:
— Мам, а бабушка правда говорит, что ты папу из квартиры выгоняешь?
Я села рядом, взяла её ладонь в свою.
— Нет, Соф. Я никого не выгоняю. Я просто хочу разделить то, что заработала. Эта квартира принадлежит нам обоим. Я прошу свою часть. А папа хочет оставить себе всё.
— А зачем ты бабушке запись включила?
Я открыла рот — и не нашла слов.
Потому что сама до конца не понимала, нужно ли было это делать. Может, достаточно было суда. Без этого разговора. Без этой демонстрации. Без желания показать им, что я больше не молчу.
Заседание назначили на четырнадцатое мая.
Зал оказался маленьким и душным. Несколько пластиковых стульев, стол судьи, государственный флаг в углу. На подоконнике стоял горшок с почти мёртвым фикусом — листья скрутились, земля растрескалась.
Владимир пришёл не один, а с юристом. Мужчина лет тридцати пяти, в синем костюме, с кожаной папкой под мышкой. Уверенный, подвижный, с таким выражением лица, будто дело уже решено. Видимо, Владимир изложил ему удобную версию: квартира оформлена на него, жена сидела дома, делить нечего.
Сам Владимир сел через проход от меня. Даже не повернул головы. Спина прямая, руки на коленях, лицо спокойное. Так сидят люди, которые заранее считают себя победителями.
Я устроилась рядом с Еленой Сергеевной. Перед нами лежала толстая папка — почти в три пальца. Сто девяносто две квитанции. Выписки с двух банковских счетов. Договор купли-продажи квартиры. Отчёт о рыночной стоимости. И нотариально заверенный протокол с той самой записью.
Владимир скользнул взглядом по папке, провёл пальцами по подбородку, но ничего не сказал.
