Марина Викторовна как раз заканчивала мыть пол в коридоре, когда в квартире резко прозвенел звонок. Она медленно разогнулась, одной рукой придерживая ноющую поясницу, и посмотрела в дверной глазок. За дверью стояла Алина — с дорожной сумкой в руке. Возле её ног, прислонённая к косяку, была детская переноска.
Марина Викторовна открыла. Дочь быстро вошла, опустила переноску на потёртый старый коврик, поставила сумку у стены и, даже не сняв верхнюю одежду, заговорила торопливо, будто боялась, что её остановят:
— Мам, это Матвей. Мой сын. Ему три недели. Все бумаги в сумке, в красной папке. Он у тебя поживёт пару месяцев. Я еду в Полтаву, Роман там получил участок под строительство, дом уже почти достроен. Я устроюсь в расчётный центр, обживусь немного — и сразу вернусь за Матвейкой.
Алина чмокнула мать в щёку, на секунду бросила взгляд на переноску и уже повернулась к выходу.
— Ты бы хоть чаю выпила с дороги, — растерянно сказала Марина Викторовна.
— Не могу. Роман ждёт. Через десять минут фура уходит, водитель знакомый, подвезёт.
Дверь захлопнулась. Марина Викторовна осталась посреди прихожей со шваброй в руке и молча смотрела на переноску. Через несколько мгновений младенец зашевелился, сморщился и залился громким плачем.
Квартира у Марины Викторовны была обычная: две комнаты в панельном доме на окраине Чернигова. Приватизировать её она успела ещё в девяносто четвёртом, когда трудилась на трикотажной фабрике. Мужа не стало давно: Алина тогда только двенадцать исполнилось. Он сорвался с лесов, когда помогал соседу перекрывать крышу.
С тех пор Марина Викторовна тянула дочь одна. Алина выучилась в техникуме, потом вышла замуж, но через четыре года развелась и вернулась к матери. Позже снова ушла — снимала то одну комнату, то другую, перебивалась случайными заработками. Последние три года она сидела на телефоне в справочной службе и получала сущие гроши. Марина Викторовна всё надеялась, что дочь когда-нибудь возьмётся за ум и устроит свою жизнь. Но она никак не представляла, что это случится вот так — с младенцем, оставленным в прихожей почти как забытая вещь.
Она осторожно подняла переноску и перенесла её в комнату. Развернула тонкое одеяльце. Матвей оказался совсем крохотным — сморщенным, красноватым, с редким тёмным пушком на голове. Марина Викторовна положила ладонь ему на спинку: спина была тёплой и напряжённой.
— Ну что ты, маленький… Тише, тише, — шёпотом проговорила она.
Снова укутала малыша, взяла на руки, прижала к плечу и стала ходить из угла в угол, слегка покачивая. Но Матвей не успокаивался. Тогда она села на стул, одной рукой удерживая ребёнка, а другой подтянула к себе сумку. Не разбирая, вывалила всё содержимое прямо на пол. Среди вещей нашлась банка смеси — уже открытая, начатая, — две бутылочки и упаковка подгузников.
— Сейчас, сейчас, потерпи, — повторяла Марина Викторовна, уже сама не понимая, кому это говорит: младенцу или себе.
Она прошла на кухню, вскипятила воду, остудила её как положено, развела смесь и надела соску на бутылочку. Только когда Матвей жадно ухватил соску и начал причмокивать, Марина Викторовна наконец смогла глубоко вздохнуть. Всё ещё держа его на руках, она вернулась в комнату и только тогда раскрыла красную папку.
Внутри лежали свидетельство о рождении, медицинский полис и справка из роддома. В строке «мать» значилось: Алина Сергеевна. В строке «отец» стоял прочерк. Денег в сумке не оказалось. Ни записки, ни конверта — ничего. Только пачка самых дешёвых подгузников, четыре распашонки и штанишки.
