поездки и прочие расходы. В итоге набежала сумма почти в полтора миллиона рублей.
Валентина Петровна заметно побледнела. Дорогая норковая шуба, ещё минуту назад подчёркивавшая её важность, будто внезапно стала давить ей на плечи.
— Ты вообще соображаешь, что несёшь?! — сорвалась она на визг и с силой оттолкнула бумаги от себя. — Какая ещё аренда? Вы супруги! Он жил в собственном доме!
— Вот именно, что не в собственном, — я наконец перевела взгляд на Дмитрия и посмотрела ему прямо в лицо. Он дёрнулся и почему-то сразу втянул шею, словно пытался спрятаться от моих слов. — Он всё это время был гостем. Очень удобно устроившимся гостем. Можно изображать несчастного инженера, которому урезали зарплату, каждый месяц отправлять мамочке по восемьдесят тысяч на новую баню, а потом спокойно ужинать сыром с плесенью, купленным за мой счёт.
Дмитрий посерел буквально на глазах. Он тяжело сглотнул, и по его лицу стало ясно: до него дошло, что я знаю намного больше, чем он рассчитывал.
— Алина… я… ты что, копалась в моём планшете? — еле выдавил он.
— Я всего лишь убрала крошки со стола. А вот ты выбросил наш брак туда, куда обычно смывают мусор, — я сделала шаг назад и указала рукой в сторону прихожей. — Чемоданы стоят у двери. Собирайтесь и уходите. Оба.
Валентина Петровна качнулась и театрально прижала ладонь к груди, будто сейчас собиралась упасть в обморок.
— Да как ты смеешь?! Мой сын не останется на улице! Это противозаконно! Вы женаты! Он имеет право здесь жить!
— Не имеет, — ровно и холодно произнесла я, не дав ей продолжить. — Эта квартира принадлежит моей матери. Дмитрий здесь даже не зарегистрирован. У вас есть две минуты, чтобы взять свои вещи и покинуть мою территорию. Иначе я вызываю охрану, и вас выведут отсюда за шиворот на глазах у всех соседей.
Дмитрий метнулся ко мне и попытался ухватить за запястье. В его глазах мелькнула паника — не от раскаяния, а от страха потерять тёплое, сытое место.
— Алиночка, любимая, ну выслушай меня… Маме срочно нужны были деньги на крышу, я просто не знал, как тебе сказать. Ты бы всё равно не поняла! Я верну, честное слово, всё до последней копейки! Мам, выйди на минуту, дай нам поговорить нормально!
— Руки убери, — я резко выдернула ладонь, чувствуя брезгливость. — Тебе не крышу у мамы ремонтировать надо, а собственную голову. Ты не мужчина, Дмитрий. Ты мелкий, трусливый паразит, который привык жить за чужой счёт. Иди к маме. Она тебе и рацион распишет, и расходы проверит.
— Мы ещё увидимся в суде! — зашипела Валентина Петровна, пятясь к коридору, когда поняла, что спектакль не сработал. — Ты у меня ещё пожалеешь! Дрянь неблагодарная!
— Прекрасно, — я усмехнулась, подошла к входной двери и распахнула её настежь. — В суде я с огромным удовольствием приложу выписки с твоей карты, Дмитрий. Посмотрим, как там оценят твои «вложения» из семейного бюджета. А сейчас — вон.
Дмитрий ничего не ответил. Молча схватил два чемодана за ручки, а третий сунул матери. Валентина Петровна, бормоча проклятия сквозь зубы, потащила его к лифту.
Я с силой захлопнула дверь, дважды повернула ключ в замке и на несколько секунд прислонилась спиной к холодному металлу.
В прихожей всё ещё стоял удушливый запах её духов. Я прошла на балкон, широко распахнула створку и впустила в квартиру колкий зимний воздух.
С высоты я видела, как две маленькие фигуры тащат через заснеженный двор три огромных чемодана к автобусной остановке. Машину Дмитрия я заранее заблокировала на паркинге — пусть завтра забирает её вместе с эвакуатором.
Внутри не осталось ни боли, ни злости, ни прежней обиды. Только странное, почти физическое чувство: в квартире наконец стало чисто.
Я подошла к холодильнику, достала тот самый кусок фермерского сыра, отрезала тонкий ломтик и с настоящим удовольствием съела его.
Больше мне не нужно было ни перед кем за него оправдываться.
