Лидия без лишних слов взяла чайник и наполнила чашку.
Вернувшись домой, Надежда даже обувь не сняла — прошла в комнату и опустилась на диван, вытянувшись поверх покрывала. Над ней белел потолок. В дальнем углу тянулась тонкая трещина — старая, знакомая до мелочей. Она была там, сколько Надежда себя помнила. Олег когда-то обещал заделать её, да так и не собрался.
Мысли ходили по одному и тому же кругу, не давая передышки. Даниил. Незнакомая женщина. Маленькая девочка. Полгода. А может, и больше. Каждая суббота.
Сначала в ней поднялась обида — острая, горькая, такая, что во рту появился неприятный привкус. И дело было даже не в том, что рядом с сыном могла быть какая-то женщина. Больнее всего оказалось другое: он скрывал. Обманывал её. Сидел вот на этой кухне, ел её борщ, смотрел в глаза и спокойно говорил:
— Работы много, мам.
А сам уходил не на работу, а в соседний двор — к женщине и ребёнку, о которых она ничего не знала.
«А вдруг ребёнок вовсе не чужой?» — мелькнуло у неё.
Надежда тут же оттолкнула эту мысль, будто обожглась.
К семи вечера в прихожей щёлкнул замок. Вернулся Даниил. Как обычно — немного усталый, в сером свитере, с сумкой на плече.
— Привет, мам. Как день прошёл?
Она приподнялась на диване. Внутри уже поднимались слова — резкие, прямые, почти крик. Ей хотелось немедленно спросить, кто эта женщина, что за девочка, почему он молчит. Но стоило ей взглянуть на его лицо, как все вопросы застряли где-то в груди.
Он выглядел человеком, которого весь день ждали, звали, в ком нуждались, и который наконец дошёл до дома. Лицо у него было спокойное, тёплое, даже светлое. Таким Надежда не видела сына уже очень давно.
— Ничего, нормально, — произнесла она после паузы. — Есть будешь?
— Нет, мам, я уже перекусил. В душ схожу.
Он скрылся в ванной, а она осталась сидеть, прислушиваясь к ровному шуму воды. И впервые за весь день не могла разобраться, что именно в ней сильнее — обида, страх или что-то совсем другое.
Вечер прошёл почти без слов. Они вместе посмотрели по телевизору какую-то получасовую спортивную передачу, изредка обменялись короткими фразами, а потом Даниил ушёл в свою комнату и прикрыл дверь. Свет под ней горел ещё долго. Потом погас.
Надежда не сомкнула глаз до двух ночи. В голове снова и снова звучали слова Лидии: «Я вижу его там каждую субботу».
В понедельник на работе она делала всё привычно и точно. Брала кровь, ставила уколы, заполняла медицинские карты. Руки помнили каждое движение сами, зато мысли были далеко. Она вспоминала Даниила мальчишкой. Как в шестом классе он принёс с улицы крошечного бездомного котёнка и выкармливал его из пипетки. Как в девятом вступился во дворе за младшего мальчишку, которого дразнили старшие, и вернулся домой с порванной рубашкой. Как в студенческие годы таскал продукты соседке с первого этажа, когда у той разболелись ноги.
Он всегда был таким. Молчаливым. Упрямым. Своим собственным человеком.
«Почему же ты мне не рассказал, Даниил?» — думала она, приклеивая этикетку на пробирку. — «Почему решил прятаться?»
Ответ напрашивался сам, но Надежда упорно не хотела его признавать.
Потому что она сама годами не терпела в его жизни «случайных» людей. Потому что когда в десятом классе у него появилась Кристина — девочка из общежития, — Надежда тогда не удержалась и сказала:
— Даниил, ну что ты в ней нашёл? У неё же за душой ничего нет.
Потому что позже, когда он познакомил её с двоюродной племянницей своей коллеги — воспитанной, аккуратной, из приличной семьи, — Надежда так обрадовалась, что купила новое платье и достала из кладовки три банки варенья. А когда та девушка через полгода уехала во Львов и вышла замуж за другого, Надежда переживала так, словно бросили не сына, а её саму.
Даниил всё это видел. И, конечно, запомнил.
В среду вечером в дверь снова позвонила Лидия.
— Надь, ну как ты?
— Живу, — коротко ответила она.
— С ним не говорила?
— Нет.
— А собираешься?
Надежда долго не отвечала. Лидия прошла на кухню без приглашения и сама налила себе чай. Между ними это давно было привычным: чужой в этой квартире она не чувствовала себя уже много лет.
— Не знаю, Лид, — наконец сказала Надежда. — Я боюсь.
— Чего именно?
— Боюсь спросить. Вдруг он ответит такое, после чего уже нельзя будет сделать вид, будто я ничего не слышала.
Лидия посмотрела на неё поверх чашки внимательно и устало.
— Ты всё-таки подумай, Надя. Чего ты боишься сильнее: узнать правду или так и прожить, не узнав её никогда?
Надежда долго сидела молча, обхватив горячую кружку обеими ладонями.
— Я схожу туда, — тихо сказала она. — В субботу. Сама.
Лидия лишь кивнула. Похоже, именно этих слов она и ждала.
Ночь перед субботой Надежда провела с открытыми глазами. Она снова и снова представляла, как войдёт в тот двор, как они её заметят, как Даниил смутится и покраснеет, как женщина в инвалидной коляске отвернётся. Представляла, как сама скажет что-нибудь не то — резкое, глупое, обидное, — а потом будет жалеть об этом долгие годы.
Но отступать она уже не могла.
В субботу утром Даниил, как всегда, пил кофе на кухне. Надежда делала вид, что занята посудой, хотя одну и ту же тарелку мыла уже несколько минут.
— Мам, я сегодня раньше поеду, — сказал он. — Дел много.
— Езжай, Даниил. Только вечером поешь нормально.
Он кивнул, накинул куртку и вышел.
Надежда выждала четверть часа. Потом стала собираться сама. Надела серое пальто, тёплый платок, удобные туфли на низком каблуке. У зеркала задержалась на секунду, поправила выбившуюся прядь и тихо сказала своему отражению:
— Ну что ж. Пойдём.
До соседнего двора было всего несколько минут. Через арку, потом налево, мимо старого киоска с прессой, дальше вдоль стоянки и котельной. Но каждый шаг давался ей тяжело, будто она не шла по ровному асфальту, а поднималась вверх с полной сумкой кирпичей. На середине пути Надежда остановилась возле водосточной трубы и попыталась отдышаться. В груди что-то дрожало мелко и часто, словно внутри завели старый будильник.
— Иди, — шепнула она себе. — Ты ведь к сыну идёшь.
И заставила себя продолжить путь.
Она заметила их ещё издалека.
Инвалидная коляска стояла рядом с качелями, а девочка в розовой шапке раскачивалась на сиденье, крепко держась обеими руками за цепи.
