Мобильник задергался на столешнице, разрезав ровный, почти усыпляющий шум кондиционера. На дисплее появился номер, которого не было в моих контактах. Я провела пальцем по запотевшему боку стакана с ледяным чаем, приняла звонок — и услышала голос, исчезнувший из моей жизни много лет назад.
— Алина? Привет. Это мама. Мы тебя по телевизору увидели. Ты, значит, теперь важная начальница. Нам с отцом надо крышу на даче перекрыть, шифер уже весь дырявый. Переведешь тысяч двести?
Она говорила так спокойно и привычно, будто между нами не было пятнадцати лет пустоты. Будто вчера мы вместе ужинали, а сегодня она просто попросила меня по дороге домой захватить батон. Я закрыла глаза. За окном стояла летняя духота, но по позвоночнику будто скользнул ледяной сквозняк. Пальцы сами собой сильнее вцепились в стеклянную кружку.
— Вы сейчас просите у меня деньги? — спросила я, и собственная выдержка удивила даже меня. — После пятнадцати лет молчания?
— А что такого? Мы же родные, — в разговор тут же вмешался отец; судя по звуку, телефон был включен на громкую связь. — Одна кровь. Неужели для родителей жалко? Тем более, раз у тебя теперь такие доходы.
Родные. Это слово ударилось о память глухим эхом. Перед глазами сразу возникла наша старая квартира: вылинявшие обои в мелкий цветочный узор, тесные комнаты, вечный запах жареного лука и выпечки, намертво въевшийся в занавески и одежду. В этой квартире я росла вместе с братом-близнецом Максимом. И с ранних лет мне пришлось понять негласный порядок нашего дома: Максим был центром, вокруг которого вращалась вся семейная система, а я оставалась чем-то второстепенным, лишним, почти незаметным.
Для Максима находились дорогие наборы конструкторов, новые игрушки, оплаченные занятия по робототехнике, которые он бросал спустя пару недель. Мне покупали уцененные альбомы для рисования и попутно напоминали, что я слишком молчаливая, слишком неинтересная, слишком какая-то «не такая». Стоило брату разбить вазу — родители улыбались и говорили, что это к счастью. Если же у меня из рук выскальзывала чашка, начиналась длинная нотация о моей рассеянности и криворукости.
Единственным теплым островком в том детстве была бабушка Вера. По выходным она появлялась на пороге с сумкой, из которой пахло вишневыми пирожками, корицей и чем-то домашним, спокойным, настоящим. Она устраивалась рядом со мной на стареньком диване, который жалобно поскрипывал при каждом движении, проводила ладонью по моим волосам и тихо уверяла, что лучше моих рисунков нет ничего на свете. Иногда она незаметно вкладывала мне в карман шоколадку или несколько мелких купюр, чтобы после уроков я могла купить себе какую-нибудь радость.
Родительское обожание очень быстро сделало из Максима маленького мастера манипуляций. Он рано сообразил: любую неприятность можно повесить на меня, и ему поверят без проверки. На полу лужа сока? Это Алина толкнула. Порвалась куртка? Это Алина зацепила. Пропала мелочь из прихожей? Наверняка Алина взяла. Никто не пытался выяснить, как было на самом деле. Мама с отцом просто принимали его версию, а меня отправляли в угол или лишали чего-нибудь важного. Я пробовала объяснять, спорить, защищаться, но под их тяжелыми укоризненными взглядами слова будто каменели у меня в горле.
К четырнадцати годам напряжение в доме стало почти невыносимым. В тот день мама испекла большой праздничный торт. Максим заранее позвал одноклассников, приготовил музыку, носился по комнатам, изображая хозяина вечеринки. Колонки гремели так, что дрожали стекла в серванте. Но никто не пришел. Ни один из его приятелей. Они просто проигнорировали приглашение, видимо, устав от его заносчивости и привычки смотреть на всех свысока.
Зато ко мне зашли две школьные подруги. Без пафоса, без громких обещаний, просто после уроков. Мы устроились на кухне, ели мороженое с клубничным сиропом и хихикали над какими-то глупыми шутками, от которых нам тогда было невероятно весело. Для меня это был редкий, почти драгоценный вечер — спокойный, обычный, человеческий.
А для Максима он стал унижением, которое он не смог вынести. Я видела, как он застыл в коридоре, стиснув кулаки так, что побелели костяшки пальцев. Он смотрел на нас с такой злостью, будто мы совершили против него настоящее предательство.
Уже на следующий день школа превратилась для меня в кошмар. Максим явился на занятия с красными полосами на лице и шее. Позже я поняла, что он сам натер кожу жесткой мочалкой, добиваясь пугающих следов. Но тогда он уверенно повторял всем одну и ту же версию: будто я набросилась на него дома, потому что завидовала его популярности.
