Марина Соболева стояла в центре кухни, которая за один день стала больше похожа на подсобку большого кафе, чем на обычное домашнее помещение.
Воздух казался густым и тяжёлым. В нём смешалось всё сразу: застывающий жир на противнях, где ещё недавно румянилась утка, сладкий ванильный запах коржей, остывавших на столе, пряности, майонез, варёные овощи и усталость.
Стрелки часов перевалили за половину первого ночи. Поясница ломила так, будто Марина весь день таскала мешки, ступни ныли, руки уже почти не слушались. И всё же внутри у неё было тихое, тёплое удовлетворение: они успели. Завтра у матери юбилей — шестьдесят лет. К этой дате они с сестрой готовились почти месяц, а сегодня сделали последний, самый тяжёлый рывок.
— Ну вот и всё, Ольга, — Марина провела тыльной стороной ладони по вспотевшему лбу и оставила на коже белёсую полоску муки. — Слава богу, справились. Холодец схватился, селёдка под шубой уже в холодильнике, а твой «Наполеон» вообще получился как из кондитерской. Мама будет на седьмом небе.
Ольга, младшая сестра Марины, сидела на высоком кухонном табурете, откинув затылок к стене. Она была моложе на пять лет и даже сейчас, после двенадцати часов у плиты, выглядела ухоженнее старшей. Маникюр, правда, местами облупился, а лёгкий макияж за день превратился в тёмные следы усталости под глазами.
Она поправила выбившуюся из пучка тёмную прядь и посмотрела на Марину странно — вроде бы утомлённо, но вместе с тем внимательно, будто что-то прикидывала.
— Счастлива, — повторила Ольга почти без выражения. В её голосе не было той радостной усталости, которую чувствовала Марина. — Конечно, мама у нас умеет радоваться, когда другие за неё выкладываются.
Марина на мгновение застыла, но решила не цепляться к интонации. Ночь, усталость, нервы — мало ли что человек скажет после такого дня. Она открыла кран, чтобы прополоскать тряпку.
— Оль, ну зачем ты сейчас? Мы же для мамы стараемся. Это её праздник. Раз в году можно потерпеть.
— Вот именно, — Ольга резко выпрямилась, словно её подбросило. — Её праздник. А кто тут с утра до ночи горбатился? Мы с тобой. Я, между прочим, с самого утра на ногах. Своих дома бросила, Елена у свекрови ночует, муж сам себе ужин разогревал. Я ради мамы сегодня всем пожертвовала.
Марина повернулась к ней, всё ещё держа мокрую тряпку в руке. Внутри неприятно кольнуло предчувствие, но она продолжала надеяться, что сестру просто понесло от изнеможения. С ней самой такое бывало: когда усталость доходила до края, слова вылетали раньше мыслей.
— Ольга, я тоже сегодня не отдыхала, — спокойно напомнила она. — В восемь утра уже была на рынке, потом приехала, всё перемыла, перечистила, нарезала. Мы ведь вместе это делаем. Всегда так было.
— «Всегда так было», — передразнила Ольга с ядовитой усмешкой. — Удобная фраза. Ты распоряжаешься, а я пашу. Скажи лучше честно, Марина: сколько ты в конверт маме положила?
Вопрос прозвучал настолько не к месту — среди ночи, на кухне, где столы были в крошках, раковина в посуде, а пол лип от капель жира, — что Марина даже не сразу поняла, к чему сестра клонит.
— Две тысячи гривен, — ответила она после паузы. — Мы же договорились. Я уже и праздничный конверт купила.
— Ну конечно, — Ольга усмехнулась, но веселья в её глазах не было. — А я, значит, должна к своим двум тысячам ещё и бесплатную работу добавить? Я на эти деньги, между прочим, рассчитывала. Елене зимние сапоги можно было купить. А вместо этого я здесь с тобой салаты кромсаю, будто нанятая кухарка.
На кухне повисла тяжёлая тишина. Слышно было только, как ровно и глухо урчит старый холодильник. Марина медленно положила тряпку на край мойки.
— Ольга, ты это сейчас всерьёз? — негромко спросила она. — Ты хочешь, чтобы я тебе заплатила? За то, что мы с тобой готовили маме юбилейный стол?
— А что в этом такого? — Ольга вскинула подбородок, и в её взгляде появился упрямый, почти защитный блеск. — Моё время тоже чего-то стоит. Если бы ты заказала кейтеринг, с тебя бы взяли тысяч двести гривен, не меньше. А я всё сделала нормально, аккуратно, от души. И прошу не так уж много… ну, допустим, половину от твоего подарка. Тысячу гривен.
Марина покачнулась, будто ей дали пощёчину. Она опёрлась спиной о дверной косяк, потому что ноги внезапно стали ватными.
— Ты… ты тогда зачем вообще сегодня пришла? — выговорила она, с трудом подбирая слова. — Зачем с утра резала лук и сама плакала над этой доской? Зачем пекла свой фирменный торт, если для тебя мама не мама, а клиентка?
— Мама есть мама, — резко ответила Ольга, хотя голос у неё всё-таки дрогнул. — Но ты — это ты. У нас в семье ты всегда главная, всегда командуешь. Ты решаешь, что готовить, где накрывать, кого приглашать. А я всего лишь хочу, чтобы мой труд был оценён.
