— Артёмушка, сынок, ешь суп, пока не остыл! — голос Галины Андреевны, как и всегда, звучал одновременно ласково и приказным тоном, будто сама возможность спорить с ней была заранее исключена.
Артём, которому в этот день, между прочим, исполнилось ровно тридцать восемь, покорно оторвал взгляд от смартфона, выключил экран и потянулся к тяжёлой серебряной ложке, переходившей в их семье из поколения в поколение.
Материнская забота сопровождала его с младенчества. Она не просто окружала — она укутывала его, как слишком плотное пуховое одеяло, под которым трудно дышать, но выбраться вроде бы совестно.
Галина Андреевна собственноручно испекла свой знаменитый «Наполеон», сама расставила свечи и, казалось, при необходимости сама была готова их задуть, пока именинник лениво принимал привычные поздравления.
Их разговор, как поезд по старым рельсам, катился по давно известному маршруту, не сворачивая ни на шаг:
— Ты снова носки под диван закинул? — с тяжёлым вздохом спросила мать, одновременно приглаживая выбившуюся из причёски прядь.
— Мам, я потом уберу, честно, — поморщился Артём и без особого аппетита повёл ложкой в густом бульоне.
— Потом он уберёт… Знаю я это твоё «потом». А мне потом нагибайся, спину ломай. Радикулит и так житья не даёт, ещё за тобой по всей квартире ползай.
Галина Андреевна стояла возле старой газовой плиты в своём неизменном фартуке: синяя мелкая клетка, а на правом кармане — вышитые белые ромашки.
Артём помнил этот передник едва ли не с детского сада, когда мама приходила забирать его по вечерам. Их большая двухкомнатная квартира на юго-западе Киева была похожа на неприступный бастион материнского контроля и домашнего уюта: хрусталь в лакированном серванте, тяжёлая чешская стенка, паркет ёлочкой, поскрипывающий под ногами, и запах сладкой выпечки, будто навсегда впитавшийся в обои. Здесь ничто не желало меняться. Время словно остановилось где-то на рубеже девяностых и с тех пор не двигалось дальше.
Артём положил телефон на скатерть, отодвинул от себя тарелку, глубоко вдохнул, будто перед прыжком в холодную воду, и наконец посмотрел матери прямо в лицо.
— Мам. Я женюсь.
Половник, который Галина Андреевна уже занесла над круглой эмалированной кастрюлей, вдруг медленно выскользнул из её ослабевшей руки. Он с глухим плеском шлёпнулся в горячий говяжий бульон, и по плите разлетелись жирные капли.
Мать резко повернулась. Её лицо в одно мгновение застыло, словно превратилось в суровую театральную маску из античной трагедии.
— На ком? — спросила она коротко, сухо и резко, как будто щёлкнул затвор.
— На Виктории. Мы встречаемся уже полгода.
— Кто она такая? Возраст? Где служит? Родители кто? — вопросы посыпались один за другим, беспощадно и быстро, как очередь из автомата.
— Ей тридцать два. Работает в банке, в кредитном отделе, старшим специалистом.
Галина Андреевна презрительно сощурилась, губы её сжались в тонкую линию. «Банк, значит. Хищница. Небось привыкла чужие деньги пересчитывать. И наши квадратные метры живо оценит», — тут же вынесла она внутренний приговор женщине, которую ещё даже не видела, но уже успела невзлюбить.
Старая деревянная табуретка под ней жалобно скрипнула, словно полностью разделяла материнское возмущение.
Знакомиться Виктория пришла в следующую субботу.
К визиту в логово будущей свекрови она подошла серьёзно: принесла огромный торт из самой дорогой кондитерской поблизости и бутылку коллекционного кагора.
На её лице сияла безукоризненная улыбка, отточенная годами работы с клиентами, — именно так, вероятно, старший банковский специалист вручает одобрение на ипотеку под привлекательный процент.
Галина Андреевна встретила возможную родственницу у двери с таким ледяным спокойствием, что ему позавидовала бы старая аристократка. Покупной торт она смерила брезгливым взглядом и едва слышно пробормотала: «Одна химия». После чего молча протянула Виктории огромные, стоптанные дедовы тапки сорок пятого размера.
В этих тапочках миниатюрная, аккуратная девушка выглядела нелепо и трогательно, почти как грустный клоун, случайно оказавшийся на цирковой арене без своего номера.
Артём заметно нервничал и суетился, изо всех сил стараясь сделать атмосферу хоть немного мягче.
Стол был сервирован так торжественно, будто в гости ожидали не невесту сына, а как минимум министра: фамильный сервиз, до хруста накрахмаленная скатерть, блестящие хрустальные бокалы. Каждая деталь будто заранее сообщала гостье, кто в этом доме настоящая хозяйка и чьи правила здесь придётся принять.
