В их взглядах отразилось такое точное, почти пугающее понимание, будто каждая увидела перед собой собственное отражение. Обе вдруг без слов осознали: характер у них один и тот же — крепкий, упрямый, не поддающийся ни уговорам, ни здравому смыслу.
Елена Викторовна первой не выдержала. Она прыснула, потом рассмеялась во весь голос — звонко, до слёз, до дрожи в плечах. Марина Сергеевна попыталась сохранить серьёзность, но продержалась недолго и тоже расхохоталась. В эту минуту они окончательно признали друг в друге достойных соперниц: таких же безумно любящих матерей, способных ради своих чад провернуть любую многоходовку.
Пока на кухне царило это странное примирительное безумие, Артём быстро воспользовался случаем. Он ухватил Полину за холодные пальцы и почти бегом увёл её в свою комнату, сразу же плотно прикрыв за ними дверь.
А из кухни уже доносились звуки, которые ещё совсем недавно показались бы невозможными: рюмки с остатками кагора тихо позвякивали, голоса звучали мирно, почти ласково, а капустный пирог исчезал с такой скоростью, будто именно ради него и собирался весь этот семейный совет.
— Так у твоей девочки аллергия серьёзная? На пыльцу, да? — уже вполне доброжелательно уточняла Марина Сергеевна, и в её голосе слышалось неподдельное участие.
— Весной без таблеток вообще беда, — охотно откликнулась Елена Викторовна. — Дышит еле-еле, бедняжка. А твой с этим ужасным плоскостопием как от службы-то освободился? Медкомиссия завернула?
И вот две матери, ещё недавно готовые рвать друг друга на части, с настоящим восторгом принялись обсуждать хронические недуги своих взрослых детей. Чем дальше заходил разговор, тем крепче они убеждались: да они же идеально друг другу подходят! Оба болезненные, оба проблемные, оба требуют присмотра — значит, судьба.
— Знаешь, чего я больше всего боюсь, Леночка? — вдруг призналась Марина Сергеевна, уже слегка размякшая от вина и неожиданного душевного тепла. — Уедет мой Артём к твоей Полине, и останусь я одна-одинёшенька в этой квартире. Вечерами тишина, поговорить не с кем. Хоть сиди и на стенку вой.
— Так приезжай ко мне на дачу в следующие выходные! — мгновенно оживилась новообретённая сватья и ласково хлопнула её по руке. — Парник вместе откроем, рассаду высадим. Я отличные сортовые огурцы купила. А вечером на веранде чай с вареньем поставим и будем по телефону этих неблагодарных великовозрастных детей воспитывать.
Хрустальные рюмки негромко соприкоснулись. Так, без подписей и печатей, был заключён торжественный договор о ненападении, взаимной поддержке и долгосрочной женской дружбе.
Тем временем в маленькой комнате Артёма на телевизоре без особого смысла шёл какой-то турецкий сериал — кажется, драматический, но без перевода понять было невозможно.
Полина сидела на самом краешке старого скрипучего дивана и сжимала голову руками. До неё постепенно доходил весь масштаб случившегося. Это была уже не просто семейная ссора. Это было объединение двух стихий.
— Артём… — прошептала она, не отрывая взгляда от стены. Глаза у неё были огромные, испуганные. — Они же нашли общий язык. Понимаешь? Теперь они будут дружить. И не просто дружить, а против нас. Вдвоём. У них теперь союз.
Артём заметно побледнел и судорожно сглотнул.
— Поль… Слушай. А если мы завтра уедем? Куда-нибудь подальше. В Карпаты, например. В Рахов махнём. У меня там армейский друг Игорь на вахте работает, он поможет устроиться. Там они нас точно не достанут.
Полина медленно повернула к нему лицо. Во взгляде её смешались нежность, усталость, обречённость и какая-то внезапная взрослая мудрость, доставшаяся слишком дорогой ценой.
— Не достанут? В Рахове? Конечно, мечтай дальше. Они будут каждую неделю отправлять нам борщи в термоконтейнерах через Укрпочту. И пироги. И банки с огурцами. Придётся принять реальность, Артём. Нас окружили. Плотно. С двух сторон. Солёными огурцами, заботой и гиперопекой. Из такого котла живыми не выбираются.
С кухни снова донёсся взрыв счастливого женского смеха. Судя по всему, матери уже вспоминали какую-то особенно нелепую историю из детства своих драгоценных чад.
Артём протяжно застонал и с головой спрятался под старую пуховую подушку. От неё всё ещё едва уловимо пахло любимыми мамиными духами.
И именно в этот момент, сквозь нарастающий ужас, в его тридцативосьмилетней голове вдруг появилась неожиданно ясная мысль. Он больше не был маминым сынком.
Теперь у него официально было две мамы.
И с этой новой реальностью предстояло как-то научиться жить.
