— Игорь, сынок, суп не трогай холодным, ешь скорее! — голос Людмилы Андреевны, как и всегда, звучал одновременно ласково и властно, так что спорить с ним было почти невозможно.
Игорю, которому в этот день исполнялось, между прочим, ровно тридцать восемь, пришлось послушно оторваться от телефона. Он погасил экран, положил смартфон рядом с тарелкой и взялся за тяжёлую старинную ложку из фамильного серебра.
Материнская забота сопровождала его с младенчества — плотная, душная, неотвязная, словно пуховое одеяло, в которое завернули слишком туго и забыли спросить, удобно ли.
Людмила Андреевна собственноручно испекла свой неизменный «Наполеон», сама расставила свечи на торте и, казалось, была готова сама же их задуть, пока сын без особого воодушевления принимал привычные поздравления.
Их разговор, как по рельсам, катился по давно проложенному маршруту, где каждая реплика была знакома заранее и не предполагала никаких отклонений.
— Ты опять носки под диван запихнул? — с укоризненным вздохом спросила мать, приглаживая выбившуюся из причёски прядь.
— Мам, ну потом уберу, — поморщился Игорь и лениво провёл ложкой по густому, наваристому бульону.
— Потом он уберёт… Знаю я это твоё «потом». А мне потом корячься, наклоняйся, спину рви. Радикулит и так житья не даёт.
Людмила Андреевна стояла возле старой газовой плиты в своём вечном фартуке — синяя мелкая клетка, а на правом кармане аккуратно вышитые белые ромашки.
Игорь помнил этот передник ещё с тех времён, когда мать приходила за ним в детский сад. Вся их большая двухкомнатная квартира на юго-западе Киева давно превратилась в неприступную крепость её материнского контроля: богемский хрусталь за стеклом полированного серванта, тяжёлая чешская стенка, паркет «ёлочкой», который жалобно поскрипывал под ногами, и стойкий аромат домашней выпечки, будто намертво въевшийся в обои. Здесь будто ничего не менялось. Время словно остановилось где-то на исходе девяностых и больше не собиралось двигаться дальше.
Игорь отодвинул от себя тарелку, убрал телефон подальше, набрал в грудь воздуха, словно перед прыжком в холодную воду, и решился посмотреть матери прямо в глаза.
— Мам, я женюсь.
Половник, который Людмила Андреевна в этот момент держала над пузатой эмалированной кастрюлей, вдруг выскользнул из её ослабевших пальцев. Медленно, почти театрально, он рухнул в горячий говяжий бульон, подняв тяжёлый всплеск и забрызгав плиту жирными каплями.
Мать резко повернулась к сыну. Её лицо в одно мгновение застыло, стало жёстким и неподвижным, словно трагическая маска из древнего театра.
— На ком? — спросила она коротко, сухо, будто щёлкнула затвором.
— На Марии. Мы встречаемся уже полгода.
— Кто она такая? Сколько ей? Где служит? Родители кто? Семья какая? — вопросы обрушились на Игоря один за другим, без пауз, как очередь из автомата.
— Ей тридцать два. Работает в банке, в кредитном отделе. Старший специалист.
Людмила Андреевна презрительно сощурилась, а губы её сжались в тонкую недовольную линию. «Банк, значит. Хищница. Привыкла чужие деньги пересчитывать. И наши квадратные метры в уме быстро прикинет», — моментально вынесла она приговор женщине, которую ещё ни разу не видела, но уже успела возненавидеть.
Старая деревянная табуретка под ней жалобно скрипнула, будто сочувствовала хозяйке.
Знакомиться Мария пришла в следующую субботу.
К визиту в будущее свекровино царство она подготовилась серьёзно: принесла большой, солидный торт из самой дорогой кондитерской поблизости и бутылку коллекционного кагора.
На её лице держалась безукоризненная улыбка — та самая, профессионально отточенная годами, с которой опытный банковский сотрудник объясняет клиенту преимущества ипотеки под «очень выгодный» процент.
Людмила Андреевна встретила возможную родственницу у двери с таким ледяным спокойствием, что им можно было бы охлаждать напитки. Покупной торт она окинула взглядом, полным брезгливого недоверия, и едва слышно пробормотала:
— Сплошная химия…
После этого, не сказав почти ничего, она вручила Марии огромные стоптанные тапки покойного деда, явно сорок пятого размера. В них миниатюрная, аккуратная девушка выглядела нелепо и трогательно, словно грустный клоун, случайно вышедший на арену не в своём костюме.
Игорь метался рядом, пытаясь улыбками и неловкими фразами хоть как-то смягчить нарастающее напряжение.
Стол был сервирован с демонстративной торжественностью, будто ожидали не будущую невестку, а важного чиновника: фамильный сервиз, белоснежная накрахмаленная скатерть, хрустальные бокалы, каждая ложка и каждая салфетка лежали на своём строго выверенном месте. Во всём этом читалась неприкрытая демонстрация хозяйского превосходства.
