Тогда я впервые села с блокнотом и калькулятором и разложила всё по цифрам. Моя зарплата в тот период составляла семьдесят восемь тысяч. Платёж по ипотеке — пятьдесят. Коммунальные счета — ещё восемь. На еду, дорогу и всё остальное оставалось двадцать. Жить можно было, но только если не дышать лишний раз.
— Этот месяц я закрою сама, — сказала я Дмитрию. — А ты пока ищи работу.
Он молча кивнул и снова провёл пальцами по переносице.
Только один месяц незаметно растянулся на четыре. Потом четыре стали двенадцатью. А двенадцать — сорока восемью. Четыре года. Дмитрий действительно нашёл место через полгода, но зарплата там была тридцать пять тысяч. Охранник в торговом центре. Из его денег я брала только на продукты. Ипотеку, как и раньше, тащила на себе.
За все эти четыре года мне ни разу не сказали спасибо. Ни одного раза. Это даже не обида. Скорее сухая отметка в памяти. Как температура за окном.
Алина появилась в нашей квартире в двадцать четвёртом году. Ей тогда был двадцать один. Парень её бросил, из съёмного жилья попросили съехать, и она приехала к отцу. С двумя большими чемоданами и котом по кличке Бакс.
Первые дни всё было почти спокойно. Алина закрывалась в комнате, рыдала в телефон подругам и заказывала доставку. Оплачивалось это, правда, моей картой. Я не стала устраивать подсчёты: человеку плохо, пусть хоть ест нормально.
На второй неделе она вышла из своей комнаты уже не как гостья. А как хозяйка. И сразу решила, что в доме надо навести порядок. Свой.
Мои шампуни из ванной оказались сложены в пакет у входа. Плед, который всегда лежал на диване, переехал на балкон. Домашние тапки, в которых я ходила каждый день, она убрала в коробку для обуви.
— Алина, положи мои вещи обратно, — попросила я.
— Я просто прибралась, — ответила она. — Здесь было неопрятно.
— Здесь было нормально.
Она посмотрела на меня так, словно я была не человеком, а тяжёлым шкафом: стоит не там, мешает, но сдвинуть сложно.
Дмитрий только сказал:
— Она же помочь хочет.
Я молча вернула всё на прежние места. На следующий день шампуни опять ждали меня в пакете у двери. Я снова разложила их по полке. Через неделю перестала. Сил на эту бессмысленную игру уже не осталось. Пакет так и остался у входа.
Это была первая моя сдача позиции. Потом появилась вторая. За ней третья. Потом я уже перестала считать. Алина занимала квартиру постепенно, как разлитая вода занимает пол: без шума, но остановить её почти невозможно.
Через три месяца у неё уже был отдельный шкаф в прихожей, собственные полки в холодильнике, подписанные толстым маркером: «Алина!!!», свои правила стирки и свои требования к тишине после одиннадцати вечера. При этом сама она могла лечь в два ночи и смотреть ролики без наушников, будто стены в квартире были из бетона толщиной в метр.
Я работала бухгалтером. Вставала в шесть утра. Чтобы хоть как-то высыпаться, мне надо было ложиться около десяти. Два месяца подряд я засыпала под приглушённое бормотание её телефона за стеной.
Я попросила Дмитрия поговорить с дочерью. Он сказал, что она молодая, ей скучно. Я напомнила, что утром мне на работу. Он попросил меня потерпеть.
Я купила беруши.
В апреле двадцать пятого Алина решила устроить посиделки. Пришли три её подруги. На столе стояло вино, играла музыка. Я вернулась с работы около семи и увидела на кухне чужие лица, услышала чужой смех, заметила чужие руки на моих бокалах. Это были мои бокалы — свадебный подарок сестры.
— О, это папина жена, — сказала Алина, даже не смутившись. — Она здесь временно.
Подруги повернулись ко мне. Одна тихо фыркнула. Вторая быстро опустила взгляд.
Я поставила сумку на пол. Сняла пальто.
— Временно — это когда четыре года платишь ипотеку, — сказала я.
Алина нахмурилась. Она не поняла, о чём я. Её подруги тоже не поняли. Они ведь не знали, что Дмитрий эту ипотеку не оплачивает. Что её тянет та самая «папина жена», которая якобы здесь ненадолго.
— В смысле? — спросила Алина.
— Ни в каком, — ответила я и ушла в спальню.
За стеной снова послышался смех. Уже тише, но он всё равно был.
Дмитрий вернулся примерно через час. Сел рядом на край кровати и спросил, зачем я заговорила об ипотеке при посторонних. Я спросила, зачем его дочь при посторонних называет меня временной. Он ответил, что она имела в виду совсем не это. Я отвернулась лицом к стене.
На следующий день на кухонном столе лежала записка. Алина написала её крупно, чёрным маркером: «Не трогай мою посуду. И не вмешивайся в разговоры с моими подругами».
Я сложила листок вчетверо, убрала в карман и ушла на работу.
Вечером показала записку Дмитрию.
Он только пожал плечами: мол, вспылила. Я напомнила ему, что она живёт в квартире, за которую плачу я, ест продукты, которые покупаю я, и при этом оставляет мне указания, куда мне не лезть. Дмитрий пообещал поговорить с ней.
Не поговорил. Или поговорил так, что Алина ничего не услышала.
Потому что уже через неделю мой рабочий стол из маленькой комнаты оказался на балконе. Тот самый стол, за которым я вечерами разбирала документы. Ноутбук, папки, калькулятор — всё было выставлено на застеклённый балкон, рядом с сушилкой для белья.
