— С добрым утром, нищая! — голос Оксаны ударил мне в спину как раз в тот момент, когда я возилась с замком почтового ящика.
Оборачиваться я не стала. Вытащила из ящика квитанцию, перегнула её пополам и убрала в карман домашнего халата.
Восемь лет. Ровно восемь лет она начинала со мной утро именно так. С того самого дня, как я в пятьдесят оформила пенсию и перестала ежедневно выходить из дома в строгом костюме, с папкой под мышкой и лицом занятого человека.
— Снова по подъезду в тапочках шлёпаешь, — донеслось от Оксаны. За окном, на парковке, пискнул замок её машины. Звук через приоткрытую форточку первого этажа влетел в подъезд. — Хоть бы вид приличный сделала. Это подъезд, а не хлев какой-нибудь.
Я опустила взгляд на свои тапки. Серые, войлочные, с примятыми задниками. Старые, зато мягкие и удобные. До почтовых ящиков спуститься — три лестничных пролёта вниз, потом столько же вверх. Всего-то пять минут.
— Тапки у меня чистые, — спокойно сказала я. — И куплены на мои деньги.
Оксана фыркнула. Она стояла в кожаной куртке, с дорогой сумкой, на которой поблёскивал чужой фирменный знак. Ногти — свежий ярко-красный гель-лак. Такой она обновляла каждые три недели. Я это знала наверняка: в лифте она каждый раз демонстративно крутила пальцами у лица, будто поправляла причёску.
— Марина, ну ты прямо как бродяжка, — голос её стал тише, потому что из квартиры на первом этаже вышла Ирина Викторовна с собакой. — Людям же неловко. Дом приличный, подъезд нормальный, а тут ты со своим видом.
Ирина Викторовна поздоровалась и поспешила пройти мимо. В разговор не полезла. Вообще никто никогда не лез. За все эти восемь лет — ни единого раза.
Я поднялась на свой третий этаж, вошла в квартиру и закрыла дверь. Несколько секунд стояла, прислонившись спиной к косяку, и смотрела в пустую прихожую. В квартире было тихо. Только на кухне монотонно гудел холодильник.
Так повторялось не реже трёх раз в неделю. Бывало, четыре. Иногда и пять. У мусоропровода, возле лифта, у подъездной двери, на парковке — где бы мы ни пересекались, Оксана обязательно находила для меня слово: «нищенка», «старуха в тапках», «позорище нашего подъезда». Однажды я даже посчитала. Если брать хотя бы три встречи за неделю, за восемь лет выходит больше тысячи двухсот раз. Тысяча двести унижений. И ни одного «простите».
А я терпела. Потому что тридцать один год проработала бухгалтером и привыкла не кричать, а считать. Цифры всегда умеют говорить сами за себя. Просто иногда им нужно время.
Спустя два месяца Оксана стала обходить квартиры и собирать деньги на ремонт подъезда. В руках у неё была тетрадь в клетку, куда она аккуратно заносила фамилии и суммы.
В мою дверь она позвонила ровно в семь вечера. Я в тот момент варила гречку: убавила огонь под кастрюлей и пошла открывать.
— По тысяче двести гривен с квартиры, — сразу объявила Оксана, даже не поздоровавшись. — На краску, плитку, перила. Кто может — сдаёт больше. — Она сделала короткую паузу и окинула меня оценивающим взглядом. — Ну ты хоть гривен сорок внеси. Сколько потянешь. Любая помощь пригодится.
Сказано это было тем тоном, каким взрослые разговаривают с маленьким ребёнком, которому приходится объяснять самые простые вещи.
Я стояла на пороге в тех самых тапках, в домашних штанах и старой кофте с катышками на локтях.
— Тысяча двести с каждой квартиры? — уточнила я.
— Конечно. У нас двадцать квартир, значит, будет двадцать четыре тысячи. На всё хватит: материалы, работа, плитка, покраска.
Тридцать один год я вела бухгалтерию в строительной компании «Северная Стена». Каждую неделю через мои руки проходили сметы. Я прекрасно знала, сколько стоит банка акриловой краски для стен, метр напольной плитки и час работы маляра второго разряда.
— На подъезд в четыре этажа, по два пролёта на каждом, краски уйдёт максимум на три тысячи двести гривен, — сказала я. — Плитка на площадки — ещё около четырёх тысяч восьмисот. Работа маляра — шесть тысяч, если не брать бригаду с накруткой. Перила красить не нужно, они из нержавейки. Всего выходит примерно четырнадцать тысяч, а не двадцать четыре.
Оксана растерянно моргнула. Тетрадь в её руках слегка дрогнула.
— Ты у нас самая умная, да?
— Нет. Я просто тридцать один год проверяла сметы. И хочу понять, куда пойдут лишние десять тысяч.
— На непредвиденные расходы! — резко повысила она голос. Потом отступила на полшага и выпрямилась, словно её кто-то толкнул в спину. — Ты вообще кто такая, чтобы меня учить? Сдавай, сколько можешь, и не устраивай спектакль.
— Я сдам тысячу двести, — ответила я. — Но после того, как увижу нормальную смету: с расценками, перечнем работ и подписями.
Оксана резко развернулась и пошла к лифту. Каблуки глухо ударили по бетону: раз, второй. Через стену вскоре хлопнула её дверь. А ещё через минуту до меня донёсся приглушённый голос. Слов я не разобрала, но интонация была понятная: Оксана жаловалась Сергею. Быстро, зло, почти не делая пауз.
Я вернулась на кухню. Гречка успела чуть прихватиться ко дну. Я переложила её в тарелку, подула на горячую крупу и села ужинать.
Позже, уже вечером, я открыла банковское приложение и посмотрела баланс. На экране высветилась сумма, от которой Оксана, наверное, поперхнулась бы своим гель-лаком: один миллион восемьсот восемьдесят тысяч гривен. Восемь лет подряд я откладывала каждый месяц по двадцать тысяч. Пенсия — восемь тысяч восемьсот. Аренда квартиры, оставленной сыном Игорем, который уехал работать в Полтаву, — восемнадцать тысяч. Итого двадцать шесть тысяч восемьсот в месяц. На жизнь мне хватало шести тысяч восьмисот, всё остальное уходило на накопительный счёт.
В нашем подъезде об этом не знал никто. Да и зачем? Деньги любят тишину.
