— Всё в порядке, — ответила я, стараясь говорить ровно. — Это мама. Она уже собирается уходить.
— Я никуда не собираюсь! — тут же взвилась она.
Сосед перевёл взгляд на меня. Я молча посмотрела на него в ответ. Кажется, объяснять ничего не понадобилось: по лицу было видно, что человек всё понял. Наверное, у него тоже была мама.
— Гражданка, — произнёс он неожиданно мягко, обращаясь к ней, — пойдёмте, я вас провожу до выхода. Лифт у нас сегодня чудит, мало ли что, помогу спуститься.
Мама рывком подхватила свою сумку-тележку, распрямила плечи так, будто уходила не из моей квартиры, а с трона, и, наклонившись ко мне, процедила:
— Ты ещё вспомнишь мои слова. На похоронах моих слезами захлёбываться будешь.
— Мам, тебе ещё жить и жить, — сказала я. — Не спеши с такими планами.
Она вышла. Сосед пошёл следом. Я захлопнула дверь, дважды провернула ключ в замке и только тогда, прислонившись спиной к полотну, медленно съехала на пол.
Слёз не было. Вместо них меня разобрал смех — тихий, нервный, почти неприличный. Потому что несколько минут назад в моей собственной квартире, которую я выцарапывала девять лет на гречке, скидках и одном-единственном пальто на все сезоны, родная мать официально назначила меня денежным автоматом для брата-лежебоки. А потом ещё и оскорбилась, что автомат внезапно отказался выдавать купюры.
С тех пор прошло три месяца.
Дмитрий, конечно же, никакую шиномонтажку не открыл. Зато у мамы появился свежий объект для ненависти — соседка Нина, которая, по её версии, «донесла» Оксане, что мама ко мне приходила. Теперь они демонстративно не здороваются. А Дмитрий, как мне передали через тётю Ирину, продолжает «искать себя». Судя по всему, поисковая экспедиция по-прежнему проходит на диване.
Мама мне не звонит. Я ей — тоже. Только однажды, в её день рождения, я отправила перевод на пять тысяч и короткое сообщение: «Поздравляю, мам. Будь здорова». Деньги она получила. Сообщение тоже увидела — точнее, прочитала и промолчала.
И знаете, я не чувствую злости. Странно, но её правда нет. Просто впервые за все свои тридцать четыре года я живу не по чужому сценарию. Покупаю себе шпроты без чувства вины. Закидываю ноги на свой диван. По воскресеньям сплю до одиннадцати. И больше никто не стоит у меня над душой, доказывая, что я «черствая» и «неблагодарная».
Теперь я точно знаю одну вещь.
Иногда самая честная любовь к матери — это разрешить ей сердиться. Но не позволить ей съесть тебя заживо.
