— Я приехал не просто на чай, — Артём распластал ладони по столешнице так, словно перед ним была не семейная скатерть, а ораторская трибуна. — Давайте уже обсудим всё по-взрослому. Мы же родственники.
Я поставила миску с салатом возле нарезанного хлеба. Пальцы ещё оставались влажными после помидоров, поэтому, прежде чем опуститься на стул, я машинально вытерла руки о передник. Что он сейчас начнёт говорить, я знала заранее. За шесть лет эта пластинка заездилась так, что вступление угадывалось с первых слов.
За столом собрались Валентина Михайловна, мать Дмитрия и Артёма, тётя Лидия с мужем, двоюродный брат Дмитрия Кирилл со своей женой. Всего человек восемь. Повод был вроде бы тёплый и семейный — Валентине Михайловне исполнилось семьдесят шесть. Дмитрий находился на вахте в Полтаве и должен был вернуться только через пару недель.
— Эта квартира, в которой мы сейчас сидим, — Артём широким жестом показал на комнату, — оформлена на двух братьев. На меня и Дмитрия. В равных частях. У каждого по половине.
Кирилл замер с вилкой в руке. Тётя Лидия перестала жевать и осторожно опустила взгляд.
— Артём, может, хотя бы не сегодня? — почти шёпотом попросила Валентина Михайловна. — Всё-таки день рождения.
— Мам, как раз сегодня, — отрезал он. — Все на месте. Когда ещё ловить такой момент?
Я не сказала ни слова. Эти разговоры я выслушивала уже шестой год. Всё началось в двадцатом, когда Артём развёлся и внезапно вспомнил, что ему нужны деньги. До того его доля двадцать лет никого не волновала. Мы с Дмитрием жили здесь, оплачивали коммунальные услуги, меняли трубы, ставили новые окна. Артём мог не показываться годами. А стоило его браку развалиться, как он тут же вспомнил: у него, оказывается, есть половина нашей квартиры.
— Марина, — он повернулся ко мне, — ты ведь прекрасно понимаешь: я имею право распоряжаться своей частью. Это закон. Я ничего у вас не забираю. Я предлагаю решить вопрос спокойно, без скандалов.
— Спокойно — это каким образом? — спросила я.
— Вы выкупаете мою долю. Либо продаём квартиру целиком и делим деньги.
Тётя Лидия коротко кашлянула. Валентина Михайловна уткнулась глазами в тарелку.
«Спокойно». Он всегда произносил это слово. А следом называл такие суммы, от которых хотелось то ли смеяться, то ли плакать. Один миллион четыреста тысяч гривен за половину двухкомнатной квартиры в нашем районе. Я работала лаборантом на предприятии и получала около восемнадцати тысяч восьмисот гривен. Дмитрий на вахте — примерно тридцать две тысячи. Откуда нам взять миллион четыреста?
— Артём, мы уже не раз это обсуждали, — я старалась держать голос ровным, хотя внутри всё поднималось жаркой волной. — Ты двадцать лет здесь не жил. За коммуналку не заплатил ни разу. Ни одной гривны.
— И что? Это разве отменяет моё право? Не жил — значит, так решил. Но доля моя. По закону.
Он обожал эти два слова — «по закону». Произносил их так, будто ставил тяжёлую печать на официальный документ. И всякий раз после этого мне казалось, что даже стул подо мной уже не мой, а временно одолженный.
Я пыталась искать выход. За эти годы три раза предлагала компромисс. В двадцать первом году — платить ему за пользование его частью по шесть тысяч гривен ежемесячно. Он только рассмеялся: «Шесть тысяч? За половину квартиры?» В двадцать втором я предложила рассрочку на три года — по двенадцать тысяч в месяц. Ему требовалась вся сумма сразу. В двадцать третьем я заговорила о независимой оценке. Тогда он привёз какого-то своего специалиста, и тот назвал цену на четыреста тысяч выше рынка. Я показала объявления: квартиры в нашем доме продавались примерно за два миллиона двести тысяч гривен. Значит, его половина тянула примерно на миллион восемьдесят. Артём упёрся: «Миллион двести восемьдесят — и разговор окончен».
Почему я всё это терпела? Потому что сын ещё учился. Потому что Дмитрий вкалывал на вахтах, и каждая заработанная гривна уходила на семью и жильё. Потому что эта квартира была не просто строкой в реестре недвижимости, а двадцатью годами нашей жизни. И куда мне деваться, если Артём продаст свою долю постороннему? В пятьдесят три года жить с чужими людьми за стенкой?
Спустя три месяца после того семейного разговора Артём явился с оценщиком. Без звонка, без предупреждения. Просто в субботу утром раздался звонок в дверь, я открыла — на пороге стоял он, а рядом какой-то мужчина в куртке, с блокнотом в руках.
— Это Игорь, оценщик, — сообщил Артём и тут же шагнул в прихожую, даже не спросив разрешения. — Нужно определить рыночную стоимость квартиры.
Я стояла в домашних тапочках, с неубранными волосами, на кухне уже начинал шуметь чайник. А незнакомый мужчина с блокнотом тем временем заглядывал в комнату, и Артём распахивал дверь в зал так уверенно, будто был здесь полноправным хозяином каждый день.
— Подождите, — я перегородила проход. — Игорь, останьтесь, пожалуйста, в прихожей.
— Марина, не начинай, — раздражённо бросил Артём.
— Артём, ты меня не предупредил. Я согласия не давала. Дальше коридора этот человек не пройдёт.
Оценщик примирительно поднял ладони, показывая, что спорить не собирается. Артём побагровел. Он вообще плохо переносил, когда ему отказывали. Особенно если это делала я.
— Ты хоть понимаешь, что я могу пойти через суд?
— Иди через суд, — сказала я. — Но сегодня — нет. У меня выходной.
Через пять минут Игорь ушёл. Артём ещё задержался в прихожей, сердито застёгивая куртку и явно не собираясь отступать молча.
