— В Полтаве, — добавила Елена Викторовна после короткой паузы. — Ещё до войны.
Для Марии это прозвучало почти невероятно. За все двадцать лет их знакомства свекровь впервые обратилась к ней не с распоряжением, не с колким замечанием и не с привычным недовольством. Просто сказала. По-человечески. Так, будто между ними не было этих долгих лет холода.
Мария выключила воду, тщательно вытерла ладони кухонным полотенцем, подошла к креслу и осторожно опустилась рядом.
— Расскажите мне, — тихо попросила она.
Елена Викторовна какое-то время молчала. Потом, как всегда, постучала сухим пальцем по подлокотнику. Эта привычка осталась при ней даже после болезни, будто тело забыло многое, но не этот нервный стук. Наконец она заговорила.
Она вспоминала мать — строгую женщину в очках, которые висели на тонкой цепочке. Вспоминала отца, вернувшегося с фронта без правой руки и упрямо научившегося работать левой: строгать, чинить, держать ложку, завязывать узлы. Говорила о полтавском дворе, где летом на верёвке сушились белые простыни, а в воздухе стоял запах сырой земли и воды после дождя. Потом вспомнила брошь с гранатовыми камнями — ту самую, которую отец когда-то подарил матери в сорок седьмом году, выменяв на базаре за три буханки хлеба.
— Перед самой смертью она сняла её с платья и мне отдала, — сказала Елена Викторовна. — Сказала: «Ленка, носи. Пока она на тебе, я будто рядом».
Мария невольно посмотрела на ворот её кофты. Броши там не было. И Мария вдруг поняла, что видит свекровь без неё впервые за много лет.
— А сейчас она где? — осторожно спросила она.
— Спрятала, — ответила Елена Викторовна. — Тяжёлая стала. Шея уже не выдерживает.
После этих слов она отвернулась к окну, и разговор будто сам собой иссяк. Но в комнате всё равно осталось что-то новое. Едва заметное, тёплое — как след от чашки на ладони, хотя саму чашку уже унесли.
Минуло ещё полгода. Елена Викторовна начала передвигаться с тростью. Медленно, с остановками, но уже без посторонней руки. Мария стала приезжать не каждый день: сначала через день, потом дважды в неделю. Она неизменно привозила продукты, варила супы, тушила мясо, раскладывала еду по подписанным ёмкостям: «понедельник, обед», «вторник, ужин».
Свекровь поначалу бурчала, что пластиковые контейнеры портят вкус еды и всё в них пахнет пластмассой. Мария без спора купила стеклянные. После этого Елена Викторовна ворчать перестала.
Ольга звонила примерно раз в неделю. Их разговоры были короткими, почти одинаковыми и длились не больше четырёх минут.
— Мам, ты как? Давление проверяла? Ну всё, целую, мне бежать.
После этого в трубке раздавались короткие гудки. Елена Викторовна клала телефон на стол и ещё долго смотрела на него так, словно ждала, что он снова оживёт.
Однажды, в субботу, Мария застала её за непривычным делом. Елена Викторовна сидела на кухне за столом, в очках, а перед ней лежала толстая тетрадь в клеёнчатой обложке. Увидев Марию, она сразу захлопнула её и накрыла ладонью.
— Что это у вас? — спросила Мария, разбирая сумки с продуктами.
— Не твоё дело, — сухо отрезала свекровь.
Та самая Елена Викторовна. Знакомая до последней интонации. Мария только усмехнулась и занялась холодильником.
Но боковым зрением всё же заметила: тетрадь свекровь убрала в буфет, в нижний ящик. В тот самый, который всегда был заперт. Маленький латунный ключ с витой головкой Елена Викторовна держала в кармане халата и никому не давала.
Мария ничего не стала спрашивать.
А потом наступила зима, и всё снова рухнуло.
У Елены Викторовны нашли опухоль. Поджелудочная. Молодой врач, растерянный и неловкий, говорил осторожно, запинаясь на каждом втором слове. Мария сидела рядом и слушала, но ей казалось, будто голос доносится не из кабинета, а из-за толстого стекла — глухо, далеко, почти неразборчиво.
— Сколько? — спросила она, когда врач умолк.
Он снял очки, протёр стёкла салфеткой, снова надел и только потом ответил:
— Несколько месяцев. Возможно, полгода. Всё зависит от организма.
Елена Викторовна, узнав диагноз, не расплакалась. Она посидела неподвижно, словно примеряя к себе услышанное, а затем сказала ровно:
— Значит, едем домой. Умирать в больничных стенах я не буду.
Мария привезла её обратно. Первым делом свекровь попросила распахнуть окно в спальне. На дворе стоял декабрь. Мороз доходил до минус восемнадцати, ветер гнал вдоль забора снежную пыль, а фонарь во дворе покачивался и ронял на потолок неровные, рваные тени.
— Закрыть надо, вы простудитесь, — сказала Мария.
— Подожди. Хоть минуту воздухом подышу. В больнице надышалась этим лекарственным духом.
Мария укутала её плечи одеялом и встала рядом. Холод быстро пробрался под свитер. От окна тянуло снегом, сыростью и выхлопами с дороги. Где-то вдалеке низко прогудел трамвай.
— Мария.
— Да?
— Зачем ты всё это делаешь?
Вопрос повис между ними белым облачком пара.
— Что именно? — не сразу поняла она.
— Всё. Приходишь. Готовишь. По врачам меня таскаешь. Я ведь тебя… я ведь к тебе…
Елена Викторовна не договорила. Палец опять коснулся подоконника: раз, другой. Потом застыл.
Мария долго молчала, подбирая слова. А потом сказала самое простое, что было в ней правдой:
— Потому что кто-то должен быть рядом. И потому что вы мать моих детей. Через Виктора, но всё равно мать.
Елена Викторовна прикрыла глаза. Подбородок у неё чуть заметно дрогнул, но она тут же сжала челюсти, будто запретила себе слабость.
— Закрой окно, — глухо произнесла она.
Мария закрыла.
Последние три месяца оказались самыми тяжёлыми. И, странным образом, самыми настоящими.
Елена Викторовна быстро слабела. Она худела так, будто исчезала понемногу каждый день, превращаясь в прозрачную тень самой себя. Кожа на руках стала тонкой, почти восковой, под ней проступили голубые вены, похожие на реки на старой карте. Мария научилась делать уколы, менять капельницы, следить за обезболивающими и записывать дозировки, чтобы ничего не перепутать.
По вечерам они иногда разговаривали. Не всегда. Бывали дни, когда Елена Викторовна просто лежала, отвернувшись к стене, и молчала. Тогда Мария садилась рядом и читала вслух, потому что мелкий шрифт свекровь уже почти не различала. Читала всё, что попадалось под руку: газету, старый журнал, инструкции к лекарствам, если больше ничего не было. Однажды нашла на полке потрёпанный томик Чехова и открыла «Даму с собачкой». Елена Викторовна слушала неподвижно, и в какой-то момент на её губах мелькнуло нечто похожее на слабую улыбку.
— Моя мать Чехова любила, — сказала она потом.
Мария кивнула. И запомнила.
В феврале, примерно за три недели до конца, случился вечер, к которому Мария потом мысленно возвращалась чаще других. Было уже поздно, около одиннадцати. Настольная лампа оставляла на тумбочке мягкий жёлтый круг света. За стеной соседи смотрели телевизор, и глухое бормотание новостей просачивалось сквозь перегородку, как вода через тонкую трещину.
Елена Викторовна не спала. Она лежала на спине и неподвижно смотрела в потолок.
