В тетради появлялись всё новые строки: «07.06 — хлеб, масло, сахар — 170 грн», «10.06 — курица, гречка, морковь — 310 грн». К последним числам июня я уже ясно видела: от моих шести тысяч гривен пенсии почти ничего не осталось, а ведь впереди ещё были счета за свет и воду.
В середине июля случилась новая беда — подвёл насос. Утром вода из крана сначала пошла толчками, будто кто-то перекрывал её изнутри, потом в трубах что-то натужно загудело и всё смолкло. Я вышла во двор, проверила щиток, несколько раз щёлкнула автоматом туда-сюда, но в ответ была только тишина. Пришлось звонить мастеру из посёлка.
Мужчина приехал ближе к обеду, долго возился у скважины, что-то откручивал, прислушивался, снова включал.
— Людмила Сергеевна, насос сгорел, — наконец сказал он, вытирая руки тряпкой. — Тут уже не починишь. Только менять.
— И во сколько это обойдётся? — спросила я, хотя заранее боялась ответа.
— Сам насос — две тысячи шестьсот, работа — шестьсот. Всего примерно три тысячи триста гривен. Завтра привезу новый и поставлю.
Я стояла посреди двора и пыталась сообразить, где взять эти деньги. Вечером набрала Наталью. Не стала писать сообщение — мне хотелось, чтобы она услышала мой голос, мою усталость, мою растерянность.
— Наталья, у нас насос сломался, — сказала я. — Замена выйдет больше трёх тысяч гривен. Ты не могла бы перевести? Ты же обещала подкинуть на Артёма, но ничего так и не прислала. А я почти всю пенсию на него уже потратила.
В трубке повисла пауза. Было слышно, как Наталья куда-то идёт, как хлопнула дверь, как она тяжело выдохнула.
— Мам, ну ты серьёзно? — наконец произнесла она раздражённо. — У меня пятнадцатого ипотека, двадцатого платёж за машину, Артёма к школе собирать надо: форма, рюкзак, обувь. А ты мне про дачу. Может, потерпишь до августа? Мне клиент должен оплатить заказ, тогда что-нибудь переведу.
— Наталья, без воды мы не протянем. Ни умыться, ни еду приготовить. Ребёнок же здесь.
— Ладно, я подумаю, что можно сделать. Всё, давай потом, у меня вторая линия.
Она отключилась, а я ещё несколько секунд держала телефон возле уха. Потом пошла к соседке. Галина Петровна выручила сразу, без расспросов и укоров. На другой день мастер поставил новый насос, и вода снова загудела в трубах. А я окончательно поняла: Наталья ничего не отдаст. Не потому, что она какая-то жестокая. Просто в её голове это уже стало естественным: мать должна. Мать обязана. Мать как-нибудь выкрутится.
К концу июля зарядили дожди, и по утрам воздух стал сырым, почти осенним. Я заметила, что Артём всё чаще кутается в старую кофту, натягивает рукава на ладони. Тогда мы поехали в райцентр и купили ему ветровку. Хорошую, плотную, за восемьсот гривен. Вечером я аккуратно внесла эту сумму в тетрадь.
В августе мне захотелось устроить мальчику хоть один настоящий летний день. Всё лето он провёл между дачей, двором, огородом и сельским магазинчиком. Я взяла остатки пенсии, и мы поехали электричкой в город, в парк с аттракционами.
Там пахло попкорном, сахарной ватой и горячим асфальтом. Из динамиков играла весёлая музыка, карусели медленно вращались, дети визжали от восторга. Артём остановился у входа, раскрыв рот, а потом схватил меня за руку и потянул к колесу обозрения.
Я купила два билета, и кабинка плавно поползла вверх. Город постепенно становился ниже: машины казались игрушечными, люди — маленькими точками, крыши блестели на солнце. Артём показывал пальцем вниз, смеялся, всё время что-то спрашивал. А я смотрела не на город, а на него и думала: пусть хоть сейчас он будет по-настоящему счастлив.
Потом был тир. Я разрешила ему три выстрела из пневматического ружья. Он промахнулся все три раза и так расстроился, что администратор пожалел его и протянул леденец «за старание». После мы зашли в кафе-мороженое. Артём выбрал большую порцию с шоколадом, сиропом и фруктами. Я заказала себе только чай.
Он сразу заметил.
— Бабушка, а ты почему мороженое не взяла?
— Не хочу, Артёмушка. Я не голодная. Ты ешь.
Он немного помолчал, потом подвинул ко мне свою креманку.
— Попробуй, — сказал тихо. — Оно вкусное.
Я взяла ложечку, только чтобы не обидеть его. И в ту минуту мне стало особенно горько: ребёнок ведь всё чувствует. Даже то, что взрослые пытаются спрятать. Даже то, что я трачу последнее.
Домой мы возвращались уставшие, но довольные. В электричке Артём быстро уснул, уткнувшись лбом мне в плечо. Я сидела неподвижно, боялась даже рукой пошевелить, чтобы не разбудить его. А в голове вертелась одна и та же мысль: завтра позвоню Наталье и скажу прямо, что так больше нельзя.
Но на следующий день я так и не позвонила. Решила подождать до сентября, когда она приедет за сыном. Мне хотелось сказать всё не по телефону, а глядя ей в глаза.
И она приехала. И я действительно смотрела ей в глаза за кухонным столом в тот момент, когда она бросила мне: «Он тебе не сын».
После их отъезда я ещё долго сидела на веранде. Солнце опускалось за соседские крыши, кусты смородины вытягивали по земле длинные тени. Под яблоней осталась забытая Артёмом пластмассовая машинка — красная, с облупившимся капотом. Я подняла её, стряхнула землю и поставила на полку в сенях. Вдруг когда-нибудь приедет и заберёт.
Обида внутри перекатывалась тяжёлым комом. И дело было даже не в деньгах. Больнее всего ударили эти слова: «не сын». Значит, я чужая. Значит, три месяца заботы, каш, варенья, зашитых штанов, купленных на последние деньги кроссовок — всё это не помощь родного человека, а моя личная прихоть. За неё можно не благодарить. И уж тем более не возвращать потраченное.
Я достала телефон и открыла переписку с Натальей. Последнее её сообщение висело ещё с июля: «Занята, перезвоню позже». Она так и не перезвонила. Я пролистала выше: фотографии Артёма, его рисунки, мои рассказы о том, как он помогал на огороде. В ответ — редкие короткие слова: «Класс», «Молодец», «Ок». Писать ей я ничего не стала. Просто убрала телефон в карман и пошла запирать к ночи опустевший дом.
Осень и зиму я провела уже в городе. В своей двухкомнатной квартире на четвёртом этаже — той самой, что досталась мне ещё от завода, где много лет работал мой муж. После его смерти жильё оформили на меня, без делёжек и споров: обычная моя квартира. Наталья жила отдельно, в однокомнатной на другом конце города, купленной в ипотеку с материнским капиталом. Тогда я помогла ей с первым взносом и отдала часть своих накоплений.
