Игорь начинал смотреть на неё иначе. Не сердито, нет. Скорее растерянно, будто Марина вдруг совершила поступок, который никак не укладывался в его представление о мире.
Поэтому Марина старалась обходить тему Галины Сергеевны стороной.
До определённого момента.
Мысль пожить отдельно появилась у неё не как план, а как единственный способ выдохнуть. Марина долго крутила её в голове, прикидывала с разных сторон, заранее понимая: разговор с Игорем лёгким не будет. Он спокойно принимал любые изменения только до той черты, за которой начинался их привычный быт. А быт за этот год успел обрасти устойчивыми правилами: борщ от его матери в холодильнике, её утренние наставления, её незаметное, но крепкое управление всем, что происходило в доме.
Неожиданная помощь пришла оттуда, откуда Марина совсем не ждала.
В начале мая ей позвонила мама и сообщила, что собирается на всё лето уехать на дачу. Надолго, почти до конца августа. Квартира всё равно будет пустовать, так почему бы Марине с Игорем не пожить там? Просто присмотреть за жильём, чтобы оно не стояло без людей.
Марина согласилась сразу, даже не взяв паузу на размышления. У неё в голосе прозвучала такая радость, что мама потом с улыбкой заметила: никогда не думала, что дочь может так воодушевиться из-за необходимости поливать цветы.
Игорь встретил эту новость без особого восторга, но и ссориться не стал. Только неопределённо пожал плечами: мол, всего лишь на лето, не навсегда же. Галина Сергеевна ничего не сказала. И это молчание было куда выразительнее любых слов, потому что её тишина никогда не означала одобрения.
В конце мая они перебрались в мамину квартиру. Марина разложила вещи по шкафам, расставила всё так, как ей было удобно, приготовила ужин и впервые за много месяцев вдруг ощутила, что может дышать свободно. Глубоко, полной грудью, почти как прежде.
Это чувство продержалось три дня.
На четвёртый день позвонила Галина Сергеевна. Сказала, что хочет заехать. Просто проведать. Посмотреть, как они там устроились.
Она появилась с сумкой. В сумке лежали банка домашнего варенья, какая-то рассада для подоконника и непоколебимая уверенность в том, что молодые без неё непременно всё сделают неправильно. Марину она оглядела так, будто осматривала чужое жильё перед арендой и пыталась решить, стоит ли оно своих денег.
— Здесь поддувает, — произнесла Галина Сергеевна, остановившись возле окна. — Надо бы заклеить.
— Это мамино окно, — спокойно ответила Марина. — Маму всё устраивает.
— Мамы сейчас здесь нет. А живёте вы. Я Игорю скажу, пусть проверит.
Марина промолчала.
После этого визиты стали привычным делом. Сначала Галина Сергеевна приезжала раз в неделю, и Марина убеждала себя, что это ещё можно выдержать. Потом она начала появляться чаще. Каждый раз свекровь занималась тем, что у неё выходило лучше всего: замечала, что нужно поправить, передвинуть, заменить или сделать «по-нормальному». В чужой квартире всё это смотрелось особенно неуместно. Она переставляла вещи Марининой мамы, высказывалась о том, как стоит хранить посуду, где должны лежать полотенца и почему на кухне всё организовано неудобно.
Однажды Галина Сергеевна сняла со стены мамину картину — небольшую, недорогую, но очень любимую — и заявила, что на этом месте гораздо лучше смотрелось бы зеркало.
— В прихожей темно, — объяснила она. — Зеркало отражало бы свет.
— Эта картина нравится маме, — ровно сказала Марина.
— Мама на даче.
Эта фраза — «мама на даче» — постепенно превратилась у Галины Сергеевны в универсальное оправдание. Как будто отсутствие хозяйки автоматически давало право менять всё вокруг. Мамы нет — значит, можно.
Игорь всё это видел и будто не видел одновременно. Он любил мать, любил жену, и это раздвоенное чувство словно лишало его способности замечать, что на самом деле происходит между ними. Когда Марина пробовала говорить — мягко, осторожно, без упрёков, — он слушал, кивал, а потом неизменно отвечал:
— Она же не со зла. Просто привыкла.
И в его взгляде снова появлялась та самая детская растерянность, которую Марина уже научилась узнавать.
Постепенно она перестала что-либо объяснять.
Вместо этого Марина начала думать дальше. Лето закончится. Наступит август. Её мама вернётся с дачи, и им снова придётся возвращаться к Галине Сергеевне. Или не придётся.
Ипотека. Само это слово Игорь не любил. Он считал её кабалой, говорил, что глупо платить банку, когда жильё и так есть. Жильё было у его матери. У матери, по его словам, всегда найдётся место.
Вот именно это и было главным.
День, после которого всё пошло иначе, ничем не выделялся: обычный июльский вторник, тяжёлая жара и душный воздух, от которого уставали даже стены.
