— Ну, за семью! — Дмитрий Сергеевич приподнял рюмку и медленно оглядел собравшихся за столом. — За тех, кто кормит, строит, работает руками и всё на себе вытягивает!
Бокалы поднялись почти одновременно — человек двадцать, не меньше. Стекло тонко звякнуло, кто-то по старой привычке выкрикнул: «Горько!», хотя виновнику торжества исполнялось уже семьдесят, а не двадцать пять.
Я сидела между Артёмом и его сестрой Ольгой. Стул попался неудобный: деревянный, жёсткий, с такой спинкой, что она упиралась мне точно между лопаток. В комнате смешались запахи жареного мяса, свежего укропа и резкой кислинки — это свекровь с особой торжественностью поставила на край стола трёхлитровую банку квашеной капусты.
На подоконнике, как всегда по праздникам, стоял старенький радиоприёмник. Дмитрий Сергеевич включал его «для настроения». Сейчас оттуда хрипло тянулась какая-то мелодия, почти тонувшая в разговорах, смехе и звоне приборов. Странная вещь — этот приёмник. Работает, пылится, занимает своё место, но никому, по сути, не нужен. И никто уже давно не задаёт вопроса, зачем он вообще здесь стоит.
Дмитрий Сергеевич обожал произносить тосты. Обстоятельные, длинные, с обязательным перечислением заслуг всех присутствующих. За четыре года я слышала их на каждом семейном сборе: Новый год, Восьмое марта, майские праздники, дни рождения. Восемь, а то и девять раз в год. И всякий раз — почти один и тот же сценарий.
— Артём у нас молодец! Инженер, руки откуда надо растут, весь в отца. Ольга — умница, фирму свою держит, людям зарплаты считает. Зять Алексей — настоящий мужик, бригадир на стройке. Племянник Станислав тоже не пропал, автосервис открыл…
Он называл всех. Двоюродных, троюродных, каких-то дальних родственников, которых я видела раз в год и всё равно не могла запомнить. Каждому доставалось хоть слово: кому кивок, кому улыбка, кому уважительный взгляд.
Меня он снова обошёл молчанием.
И это было не впервые. Три месяца назад, за новогодним столом, произошло то же самое. В октябре, на дне рождения Артёма, — тоже. Я сидела рядом со всеми, ела из этих же тарелок, привозила салаты, покупала конфеты, помогала накрывать на стол. Но когда Дмитрий Сергеевич начинал перечислять «своих», выходило так, будто меня среди них просто нет.
Артём положил ладонь мне на колено. Тёплую, тяжёлую, успокаивающую. За эти четыре года движение стало у него автоматическим: отец сказал что-то неприятное — рука на колено, лёгкое сжатие, молчаливое «не обращай внимания, он такой».
Я осторожно убрала его ладонь и вернула ему на бедро.
Ольга рядом со мной сосредоточенно резала колбасу у себя в тарелке. Очень тонко, аккуратными кружочками. Она всегда принималась что-нибудь нарезать, когда нервничала.
Подарок мы отдавали первыми. Массажное кресло — бежевое, с подогревом и тремя режимами работы. Тридцать пять тысяч гривен.
Я выбирала его почти две недели. Сравнивала модели, читала отзывы, ездила в салон, садилась в разные кресла, уточняла гарантию. Оплатила покупку своей картой. На запястье у меня тикали тонкие часы — корпоративный подарок за выполненный годовой план. Третий год подряд. Артём предлагал: «Давай пополам», но я отмахнулась. Он получал тридцать восемь тысяч гривен — для инженера на производстве вполне достойно. Но кресло за тридцать пять тысяч — это почти вся его месячная зарплата.
Дмитрий Сергеевич устроился в кресле, нажал кнопку и откинулся назад. Глаза он прикрыл сразу. На лице расползлось довольное выражение: тяжёлые щёки приподнялись, морщинки возле глаз сложились в мелкую гармошку. Потом он открыл глаза и посмотрел прямо на Артёма.
— Сынок, ну ты даёшь! Вот это подарок! Вот это по-мужски!
Артём покраснел. Я видела, как румянец поднялся от шеи к ушам. Он приоткрыл рот, и я замерла. Ждала всего одну фразу. Даже не фразу — пару слов. «Это Марина выбрала». Или хотя бы: «Мы вместе купили». Полторы секунды смелости.
Но Артём просто кивнул.
Молча.
Как всегда.
Четыре года он кивал в такие моменты. И мне иногда становилось интересно: сколько раз можно так соглашаться, прежде чем однажды у человека заболит шея?
В сумке завибрировал телефон. Я достала его и увидела рабочий номер. Пятница, около половины седьмого вечера. Руслан, мой заместитель. Наверняка что-то по новому магазину в Днепре — открытие было назначено через две недели. Я сбросила вызов. Не сейчас.
Ольга чуть наклонилась ко мне. Совсем близко, и я уловила запах её духов — лёгкий, цветочный, ненавязчивый.
— Кресло хорошее, — тихо сказала она. — Дорогое, наверное?
— Нормальное, — ответила я.
— Папа уверен, что это Артём купил.
— Я в курсе.
Ольга внимательно посмотрела на меня. Без насмешки, без осуждения — просто внимательно. Она единственная из всей семьи знала, где я работаю. Не потому что я ей рассказывала. Зачем? Год назад она сама наткнулась на мою фотографию в корпоративном журнале, на странице с руководителями региональных подразделений. Потом позвонила и спросила напрямую. Я подтвердила. И попросила не говорить Дмитрию Сергеевичу.
— Почему? — удивилась она тогда. — Он же перестанет…
— Не перестанет, — сказала я. — Просто найдёт другую причину.
Хотя на самом деле всё было ещё проще. Я уже пыталась. Один раз. Полтора года назад, на Восьмое марта.
Дмитрий Сергеевич тогда поднял очередной тост:
— За женщин! За настоящих! Которые и дом тянут, и работают, и мужика своего не бросают!
После этого он перевёл взгляд на меня и добавил:
— Ну, кроме тех, кто дома сидит да борщ не варит.
За столом засмеялись. Не все, но достаточно громко, чтобы я это запомнила. Тётя Нина хихикнула, прикрывая рот ладонью. Станислав ухмыльнулся в тарелку.
И тогда я спокойно сказала:
— Дмитрий Сергеевич, я не сижу дома. Я работаю в крупной компании и вполне могу сама себя обеспечивать.
Тишина повисла секунды на три. Дмитрий Сергеевич посмотрел на меня так, будто на праздничный торт вдруг села муха. Потом повернулся к Артёму и произнёс:
— Сын, она у тебя теперь ещё и старшим хамит?
Знаете, что случилось после этого? Артём целую неделю со мной не разговаривал. Не из-за того, что я ответила его отцу. А потому что Дмитрий Сергеевич в тот же вечер позвонил ему и сказал:
— Твоя жена мне грубит. Разберись, иначе я к вам больше ни ногой.
