Но это оправдание оказалось хрупким — просто тогда Алина еще не знала, насколько.
После той сцены их быт будто и правда выровнялся. Следующие несколько недель напоминали затянувшееся примирение: Артём стал внимательнее, перестал оставлять по углам одежду, сам предлагал заказать ужин, спрашивал, чего ей хочется. Дом снова наполнился спокойствием, и Алине казалось, что тот неприятный разговор наконец остался позади. Она даже начала верить, что ее услышали.
Правда вскрылась спустя месяц — в самое обычное воскресенье, когда ничто не предвещало беды.
Они сидели на кухне у Елены Сергеевны. Все вокруг сияло чистотой: белая скатерть, блестящие чашки, солнечные полосы на полу. В воздухе стоял уютный запах домашней выпечки и крепко заваренного чая с чабрецом. Разговор тянулся лениво, перескакивая с погоды на соседей, с рецептов на цены в магазинах.
И вдруг телефон Артёма начал настойчиво вибрировать на столе.
— О, это по работе. Игорь звонит, я быстро, — сказал он, виновато улыбнулся, поднялся и вышел на балкон, аккуратно прикрыв за собой дверь.
Алина осталась на кухне с Еленой Сергеевной. Свекровь как раз горячо возмущалась тем, что цветы теперь стоят совершенно неприлично дорого: ей нужно было купить солидный букет на юбилей старой подруги, а цены в салонах, по ее словам, «совсем потеряли совесть».
Алина мягко улыбнулась, искренне желая поддержать разговор:
— Елена Сергеевна, ну Артём же в прошлом месяце как-то нашел те невероятные розовые ранункулюсы, которые через вас передал мне в знак примирения. Они ведь редкие, их не в каждом магазине встретишь. Когда хочет, ваш сын умеет устроить всё красиво и по-настоящему.
В кухне словно резко закончился воздух.
Елена Сергеевна застыла с чашкой в руке, так и не поднеся ее к губам. На ее лице появилось такое неподдельное изумление, что у Алины внутри что-то неприятно дрогнуло.
— Какой еще букет от Артёма? — резко переспросила свекровь, нахмурив тонкие брови. — Алина, ты сейчас о чем? Эти ранункулюсы я сама тебе купила. Считай, половину пенсии оставила в том модном салоне, лишь бы ты хоть немного оттаяла. Артём к тем цветам вообще отношения не имел. Он сначала даже не знал, что я к тебе поехала.
Алина несколько секунд смотрела на нее, не в силах понять услышанное. Потом с глухим стуком поставила чашку на блюдце. Пальцы дрожали так сильно, что чай едва не выплеснулся через край.
— То есть… вы сами? — спросила она тихо, и голос прозвучал чужим, будто не ее. — Но тогда вы сказали… что он плакал на работе. Что просил вас приехать ко мне. Что умолял уговорить меня простить его после того скандала…
Елена Сергеевна, совершенно не осознавая, что в эту минуту собственными словами разносит семейную жизнь сына вдребезги, только раздраженно махнула рукой.
— Господи, Алина, какие еще слезы? Ты сама-то слышишь, что говоришь? Артём утром позвонил мне злой, весь на нервах. Сказал: «Мам, я больше не выдерживаю. Алина опять на ровном месте устроила истерику из-за каких-то гостей, весь мозг мне вынесла. Домой идти не хочу, хоть в машине ночуй».
Она произнесла это буднично, почти спокойно, будто пересказывала очевидную и давно понятную всем вещь.
— Я же мать, я слышу, когда моему мальчику плохо, — продолжила Елена Сергеевна с убежденностью человека, который не сомневается в собственной правоте. — У него на работе нагрузка огромная, нервы и так на пределе, а тут еще ты со своими обидами, молчанием и кислым лицом. Вот я и решила вмешаться, пока вы окончательно не разругались. Купила эти дорогущие цветы, торт взяла, пришла к тебе и наговорила про его невероятное раскаяние, чтобы ты успокоилась, почувствовала себя нужной и перестала трепать ему нервы. Вам, молодым, мудрости женской не хватает. Чуть что — сразу губы надули, трагедию устроили. А я конфликт погасила, семью сохранила, Артём вечером вернулся домой без скандала. Все ведь нормально стало. Так что теперь опять не так?
Алина сидела неподвижно.
Ее мир не просто пошатнулся — он с сухим треском рассыпался на мелкие, острые осколки.
Значит, Артём ни на секунду не раскаивался. Не плакал. Не переживал, что ранил ее. Не искал способа извиниться. Для него она была не женой, которой больно, а неудобной проблемой, испортившей комфорт. Сломанной вещью, которую нужно было срочно починить, чтобы снова стало тихо и удобно.
И тридцатидвухлетний взрослый мужчина не нашел ничего лучше, чем пожаловаться маме. А мама тут же примчалась устранять последствия — за свои деньги, своими словами, чужой ложью. Лишь бы ее «мальчику» не пришлось сталкиваться с виной и брать ответственность на себя.
В этот момент балконная дверь открылась. Артём вернулся на кухню, убирая телефон в карман. Он выглядел довольным, расслабленным и совершенно ничего не подозревающим.
— Ну что, девчонки, о чем шепчетесь? Чай еще остался?
Алина медленно поднялась из-за стола. Лицо у нее стало белым, почти восковым.
— Мы уходим, — произнесла она ледяным голосом, даже не взглянув на Елену Сергеевну.
