Для него их совместная жизнь оказалась не союзом, а длинным рядом её уступок, которыми можно пользоваться как чем-то само собой разумеющимся.
Тамара Сергеевна сделала шаг вперёд, будто собиралась заслонить сына собой.
— Я ради дочери старалась, — резко сказала она. — Ольга одна, с ребёнком на руках, помощи ждать неоткуда. Ты-то работать можешь, здорова, руки-ноги на месте. А ей как жить?
В этих словах была пугающая, почти бесчеловечная простота. Одну дочь она пыталась спасти, а другого человека без колебаний выталкивала из собственного дома — просто потому, что так удобнее. Мария перевела взгляд на Ольгу. Та сидела на самом краешке стула, плотно сжав губы, и не произнесла ни слова, чтобы остановить мать.
— Поддерживать дочь можно за свой счёт, — тихо, но твёрдо ответила Мария. — Или хотя бы попросить о помощи. Но нельзя продавать мой дом и забирать деньги за мою аренду.
Тамара Сергеевна резко обернулась к хозяину мастерской.
— Вот видите, какая она на самом деле? Всё у неё только про деньги. Закрывайте своё помещение. Новый договор мы вам не подпишем.
— Подпишем, — перебила её Мария. — Я подпишу. А ключи вы сейчас оставите на стойке.
Свекровь так крепко сжала связку, что пальцы побелели.
— Не смей мной командовать.
— Тогда при вас же я позвоню покупательнице и объясню, что аванс на карту Алексея получили вы вместе. Пусть сама решает, с кого требовать возврат. А копии арендных переводов уже у юриста. Там семь лет платежей.
Алексей резко поднялся с места.
— Ты этого не сделаешь.
— Сделаю, — сказала Мария. — Потому что больше я не ставлю подписи под тем, что не читала.
Несколько секунд он смотрел на неё, будто видел впервые. Потом медленно положил расписку на стойку. Тамара Сергеевна дёрнула его за рукав, но Алексей даже не повернул головы. Из глубины мастерской тонко и осторожно потянулся звук кларнета: мастер проверял клапаны и явно не собирался вмешиваться, хотя слышал каждое слово.
Связка ключей глухо ударилась о поверхность рядом с кассовым аппаратом. Мария взяла её и сразу передала владельцу мастерской.
— Работайте спокойно. Новый договор оформим завтра.
В тот же вечер она вернулась домой не одна. С ней были две коробки и мастер, которого она пригласила заменить замок на двери, ведущей на второй этаж. Тамара Сергеевна встретила её в прихожей с каменным лицом.
— Значит, ты нас выгоняешь?
— Я даю вам месяц, чтобы найти другое жильё, — ответила Мария. — Это больше, чем вы оставили мне сегодня утром.
Алексей сидел прямо на полу возле коробок. Он перебирал бумаги, вытаскивал из папок старые квитанции и пытался понять, куда исчезли деньги от аренды. Листы шуршали у него под руками. На столе лежали расчёты: машина Тамары Сергеевны, которую придётся продать, кредит Алексея, оставшаяся часть аванса, которую нужно вернуть покупательнице. Ольга молча складывала детские книжки в пакет из супермаркета.
— Ну что, довольна теперь? — спросила свекровь.
Мария сняла пальто, аккуратно повесила его на крючок и посмотрела в сторону кухни. На столе всё ещё лежала та самая синяя ручка с треснувшим колпачком.
— Нет, — сказала она. — Я просто больше не собираюсь расплачиваться за решения, которые вы принимали без меня.
Через месяц дом стал непривычно тихим. Тамара Сергеевна вместе с Ольгой сняли небольшую квартиру неподалёку от школы. Алексей переехал ближе к работе и выставил машину на продажу. Покупательнице аванс возвращали частями, а оставшийся долг Алексей официально признал своими обязательствами по деньгам, полученным от аренды. Развод проходил без громких сцен. Мария перестала отвечать на длинные сообщения и все документы передавала только через юриста.
В воскресенье она принесла в мастерскую новый договор. Хозяин поставил на стойку чайник, налил ей чаю, а потом осторожно спросил, не согласилась бы она отдать пустующую комнату наверху под детские музыкальные занятия.
Мария сразу не ответила. За стеклом падал мокрый снег. На подоконнике всё ещё лежала резинка для волос — та самая, которую Ольга забыла в день, когда всё началось.
Мария взяла её, вложила в конверт и написала адрес Ольги. Ниже добавила коротко: «Передайте дочке».
Потом она поднялась к себе, открыла окно и прислушалась. Снизу робко, неуверенно зазвучала первая гамма.
