Я как раз доставала покупки из пакета и раскладывала их на кухонном столе, когда за спиной послышался короткий смешок. Оборачиваться не пришлось: я и так представила Дмитрия в дверях — руки на груди, взгляд насмешливый, будто перед ним лежала не пачка гречки, а что-то совершенно непригодное для еды.
— Снова гречка? — протянул он. — Ты это серьёзно?
Я застыла с пакетом молока в руке. С тех пор как я переехала к нему, прошло всего три недели. Двадцать один день общей жизни. И почти каждый из этих дней начинался или заканчивался замечанием о том, что стоит на столе.
— А что тебе не нравится в гречке? — спросила я, поставив молоко рядом с остальными продуктами.
Он лишь повёл плечом. Высокий, светловолосый, с лёгкой щетиной, которая ему действительно шла. Мы познакомились год назад на дне рождения у общих друзей: он трудился в страховой компании, я занималась бухгалтерией в небольшой строительной фирме. Съехаться решили довольно быстро — примерно через восемь месяцев. Теперь я всё чаще думала, что, возможно, слишком быстро.
— Это какой-то уж совсем примитивный гарнир, — произнёс Дмитрий без злости, почти спокойно, но именно таким тоном, от которого настроение у меня проваливалось куда-то вниз. — Так питаются люди, которым жалко времени на нормальную готовку.
Я смотрела на него и не понимала, куда делся тот человек, с которым встречалась раньше. До переезда мы чаще ходили в кафе, иногда заказывали еду на дом, пару раз я готовила у него ужин — ничего особенного: пасту с курицей, тушёные овощи. Он ел, улыбался, говорил, что вкусно. Ни разу не намекнул, что ему что-то не подходит.
— Мы же не бедствуем, — продолжил он, открывая холодильник и заглядывая внутрь. — Я зарабатываю нормально, ты тоже. Зачем тогда это одно и то же?
Мне хотелось сказать, что гречка — не символ нищеты и не наказание, а обычная человеческая еда. Что я ела её с детства и не видела в этом ничего постыдного. Но я удержалась. Всё-таки это была его квартира. Двухкомнатная, купленная и оформленная на него лет восемь назад. Я приехала сюда с чемоданом, ноутбуком и несколькими коробками своих вещей. Моя однокомнатная квартира осталась под аренду, а деньги от неё мы договорились откладывать в общий бюджет.
— Хорошо, — сказала я после паузы. — Тогда давай вместе распишем меню на неделю. Мне будет проще понять, что именно тебе нравится.
Дмитрий развернулся от холодильника, держа в руке банку маринованных огурцов.
— Нормальное меню. Как у мамы. Первое, второе, запеканки всякие. Она всегда успевала готовить по три блюда, даже когда работала почти на полторы смены.
Его мать, Елена Викторовна, пока ещё не свекровь, а просто мама Дмитрия, работала технологом на местном хлебозаводе. Виделись мы всего два раза. Подтянутая женщина с цепким быстрым взглядом окинула меня тогда с головы до ног и задала ровно три вопроса: где работаю, сколько получаю и есть ли у меня собственное жильё. Судя по выражению её лица, мои ответы особого восторга не вызвали.
— Я не твоя мама, — тихо, но твёрдо сказала я. — Я работаю не меньше тебя. У меня нет возможности каждый день готовить по три блюда.
— Моя мама возможность находила.
Наверное, именно в этот момент стоило остановиться. Сесть напротив и спокойно, по-взрослому обсудить всё сразу. Объяснить, что я не собираюсь вступать в соревнование с женщиной, которая десятилетиями вела хозяйство и привыкла кормить семью. Сказать, что постоянные сравнения неприятны и унизительны. Что мы оба взрослые люди и быт можно выстроить по-другому, без экзаменов и оценок.
Но я снова промолчала.
Мне очень хотелось, чтобы у нас получилось. В остальном Дмитрий ведь был неплохим: внимательным, смешливым, заботливым — если только разговор не касался еды. Да и съехаться, а потом сразу устраивать серьёзные разборки казалось мне чем-то вроде признания, что мы поторопились и не справились.
И я решила стараться.
На следующий день после работы я заехала в большой супермаркет и набрала продуктов для того самого «хорошего меню», каким я его себе представляла. Взяла говяжью вырезку, овощи для супа, сливки для соуса, пучки свежей зелени. На кассе вышло почти тысяча шестьсот гривен — примерно вдвое больше, чем я обычно тратила на еду для себя на неделю.
Дома я разложила покупки и сразу принялась готовить. Начать решила с борща — настоящего, густого, наваристого, такого, как когда-то учила меня бабушка. Обжарила свёклу с морковью, поставила вариться мясо, нашинковала капусту тонкими полосками. Плита работала почти два часа. К моменту, когда Дмитрий вернулся, в кухне стоял такой запах, что, кажется, даже соседская кошка подошла к нашей двери.
Он вошёл, снял куртку, разулся и потянул носом воздух.
— О, борщ. Уже что-то ближе к делу.
Я поставила перед ним тарелку и внутри почти обрадовалась. Борщ вышел красивый: насыщенного цвета, густой, со сметаной и веточкой укропа сверху. Я ждала хотя бы обычного «вкусно». Дмитрий зачерпнул ложкой, подул, попробовал.
— Нормально, — сказал он, и я уже собиралась облегчённо выдохнуть. — Только соли чуть не хватает. И свёклу надо было кислотой закрепить. Мама всегда добавляет лимонный сок, тогда цвет ярче.
Ложка замерла у меня в руке.
— Я добавляла уксус.
— Уксус — не то. Нужен лимонный сок, свежий. И чеснока в конце побольше. Но ладно, для первого раза пойдёт.
Для первого раза. Будто я пришла на испытание, а он сидел с ведомостью и ставил мне зачёт. Он — строгий преподаватель, я — нерадивая студентка кулинарного училища, которой ещё расти и расти.
Свой борщ я доела молча. Он действительно получился вкусным. Очень вкусным. Только радость от еды куда-то исчезла.
После того вечера моя жизнь перешла в какой-то странный режим. Каждый день после работы я думала не о том, чего хочу сама, а о том, что приготовить, чтобы не услышать очередное замечание. Искала рецепты, выписывала в блокнот список продуктов, прикидывала, сколько времени уйдёт на каждое блюдо, чтобы успеть до его возвращения. Покупала продукты дороже привычных: мраморную говядину вместо обычной, фермерскую курицу вместо фабричной, привозные сыры вместо местных. Моя часть расходов на еду выросла почти в два раза.
Дмитрий это замечал. Иногда даже хвалил, но всегда так, будто выдавал оценку с поправкой. «Неплохо, только у мамы мягче». «Вкусно, но соли многовато». «Котлеты хорошие, правда хлеба в фарше маловато, поэтому разваливаются».
Постепенно я стала замечать, что у плиты уже не расслабляюсь. Наоборот — нервничаю. Стою, помешиваю соус или суп и мысленно повторяю: не пересолить, не передержать, не перебить специями, не пересушить мясо. А когда в замке слышался поворот ключа, всё внутри у меня сжималось.
Однажды вечером я приготовила плов. Не по модному рецепту из интернета, а так, как умела: с зирой, барбарисом, целыми головками чеснока. Долго выпаривала жидкость, следила, чтобы рис не превратился в кашу. В итоге плов вышел рассыпчатым, ароматным, красивым. Я была почти уверена: вот сейчас Дмитрий точно оценит.
Он сел за стол, взял вилку, попробовал. Несколько раз медленно прожевал и положил вилку обратно.
— Это не плов.
— В каком смысле — не плов? — я даже не сразу поняла, что он сказал.
— Плов должен быть жирнее, чтобы рис пропитался. А у тебя он какой-то сухой. И мясо кусками, а надо, чтобы оно волокнами расходилось. Мама делает в казане — там совсем другой результат.
— У нас нет казана, — ответила я как можно ровнее.
— Купим. Я дам тебе деньги, съездишь в магазин на Крещатике, там хорошая посуда. У мамы такой казан давно, она его ещё в восьмидесятых доставала.
Я представила, как после работы еду через полгорода за этим казаном. Как потом тащу тяжёлую чугунную посудину в метро или маршрутке. Как пытаюсь найти для неё место на нашей крошечной кухне, где и без того всё стояло вплотную. И вдруг поняла: я уже не злюсь. Я устала. Устала густо, вязко, до пустоты внутри — от того, что меня снова и снова сравнивают с женщиной, у которой другой опыт, другой ритм жизни, другие привычки и совсем иные приоритеты.
— Я не поеду покупать казан, — сказала я негромко.
Дмитрий посмотрел на меня с таким выражением, будто перед ним капризный ребёнок, который сейчас немного поупрямится, а потом всё равно образумится.
— Ты чего завелась? Я же помочь пытаюсь. Чтобы вкуснее получилось. Потом сама спасибо скажешь.
— Я не просила меня учить. Я просила просто есть то, что я готовлю, без постоянных замечаний.
— А если невкусно, мне тоже молчать?
Я поднялась из-за стола и ушла в комнату, не сказав больше ни слова. Плов так и остался на плите.
