А ближе к вечеру мне вдруг захотелось приготовить не что-то «по инструкции» от его мамы, а своё — обычное блюдо, которое раньше я делала для себя и всегда получала от этого удовольствие.
Я решила испечь картофельную запеканку с фаршем.
Ничего особенного, без ресторанных выкрутасов: слой картофеля, мясо с луком, сверху — расплавленный сыр, который должен схватиться румяной корочкой. Я готовила её столько раз, что могла бы делать почти с закрытыми глазами. Знала, в какой момент накрыть форму фольгой, когда убрать её, сколько ещё подержать, чтобы сыр не пересох и не превратился в жёсткую корку.
Почти час я возилась на кухне. Потом достала форму из духовки, дала немного постоять, нарезала ровными квадратами и аккуратно переложила на тарелки. Получилось красиво. По-домашнему, сытно, с запахом, от которого раньше у меня самой поднималось настроение. Я даже попробовала маленький кусочек прямо возле плиты — вкус был хороший.
За несколько минут до того, как должен был прийти Дмитрий, раздался звонок в дверь.
Я открыла и увидела на площадке Максима, его приятеля. Высокий, громкий, в куртке нараспашку, с таким видом, будто зашёл не в гости, а к себе домой. Они иногда встречались после работы: Максим тоже крутился в страховой сфере, только в другой фирме.
— Привет, хозяйка! — бодро сказал он. — Я тут рядом был, думаю, загляну. Дима скоро подъедет, стоит где-то на мосту, минут через десять будет.
Я не любила неожиданных визитов. Мне нужно было внутренне подготовиться к гостям, а не встречать их с порога, когда я только закончила готовку и мечтала просто спокойно сесть за стол. Но Дмитрий всегда радовался друзьям, и я уже привыкла делать вид, что всё в порядке.
— Заходи, — сказала я.
Максим снял обувь, прошёл на кухню и сразу окинул взглядом стол.
— О, запеканка! — протянул он. — У меня бывшая такую делала. Нормальная вещь, сытная.
Не дожидаясь приглашения, он уселся за стол так уверенно, будто был здесь постоянным жильцом. Я поставила перед ним чашку, налила чай. Через несколько минут в замке щёлкнул ключ, и вошёл Дмитрий — усталый, с помятым после дня лицом, раздражённый пробками и рабочей суетой. Но, увидев Максима, заметно оживился.
— О, здорово! Ты как тут оказался?
— Да решил проверить, как ты живёшь, — усмехнулся тот. — Заодно в гости заскочил.
Дмитрий вымыл руки и сел. Я подала ему тарелку с запеканкой. Он взял вилку, отделил кусок, отправил в рот. Несколько раз пожевал, а потом лицо у него изменилось: губы поджались, брови чуть сошлись, и стало ясно — сейчас будет замечание.
— Это что такое?
— Картофельная запеканка, — ответила я негромко.
— Я вижу, что запеканка. Я спрашиваю, ты серьёзно? На ужин — картошка с фаршем?
Максим застыл с вилкой в руке. Посмотрел на него, потом на меня, явно не понимая, куда всё поворачивает.
— А что не так? — осторожно спросил он. — На вид вполне нормально.
— Вот именно, что «нормально», — Дмитрий отодвинул тарелку. — А мне не нужно просто нормально. Я весь день работаю, прихожу домой и хочу поесть человеческой, вкусной еды. А тут опять что-то без фантазии. Ты правда считаешь, что такое можно ставить на стол?
Я стояла возле плиты и чувствовала, как внутри всё обрывается. Даже возражать не хотелось. Слишком много раз я уже слышала этот тон.
— Слушай, ну ты перегибаешь, — попытался сгладить Максим. — Я в столовой обедаю, там иногда вообще страшно смотреть, не то что есть. А тут домашнее.
— Домашнее тоже должно быть вкусным, — жёстко бросил Дмитрий. — Мама бы такое не подала.
После этих слов он поднялся.
Взял свою тарелку, на которой запеканка была почти нетронутой. Открыл мусорное ведро. И просто вывалил туда еду. Прямо на пакет, на картофельные очистки, на кухонный мусор.
Этот звук я потом ещё долго не могла забыть — мокрый, тяжёлый шлепок еды о дно ведра.
Максим сидел с приоткрытым ртом. Я смотрела не на Дмитрия, а туда, вниз: на куски запеканки, которые сползали по мусорному пакету. На сырную корочку, которую я так аккуратно доводила до золотистого цвета, а теперь она лежала среди отходов.
— Зачем? — спросила я, и собственный голос показался мне чужим.
— Затем, что я это есть не собираюсь. И тебе не советую. Лучше пиццу закажем. Максим, ты как?
— Я… ну… в принципе можно, — неловко ответил тот.
Я молча развязала фартук. Повесила его на крючок рядом с плитой. Потом вымыла руки, хотя они и так были чистыми. Прошла мимо них в спальню и закрыла дверь.
Они действительно заказали пиццу. Потом ели на кухне, о чём-то разговаривали, время от времени смеялись. Я лежала на кровати лицом к стене, и у меня стучало в висках. В голове повторялась одна и та же мысль: он выбросил мой ужин в мусор. При своём друге. Как будто это были объедки.
Я прокручивала всё сначала. Гречку. Минтай. Плов. Котлеты, которые оказались «почти как у мамы». Файл с рецептами от Елены Викторовны. Казан, который мне следовало купить. Деньги, ушедшие на дорогую говядину и фермерскую курицу. Свою усталость. То, как я начинала напрягаться, едва слышала ключ в замке.
И вдруг стало абсолютно ясно: дело никогда не было в еде.
Вообще не в еде.
Это было про власть.
Про то, что я в его доме — не равная, а будто временно допущенная. Чужая женщина, которая обязана доказать, что достойна этой кухни, этой квартиры, этой жизни рядом с ним. Мне словно выдали экзаменационный билет, но условия задачи менялись каждый раз. Сдать такой экзамен невозможно, потому что планка будет ползти вверх бесконечно.
Его идеал был недостижим. Елена Викторовна годами оттачивала свои блюда, готовила так, как привык именно он. А я, как бы ни старалась, всё равно оставалась не ею. Даже если куплю правильный казан. Даже если выучу, когда добавлять лимонный сок к свёкле. Даже если начну вставать в шесть утра, чтобы к вечеру на столе было три блюда и компот.
Всё равно найдётся недостаток. Всё равно прозвучит: «Мама делала лучше». Потому что это сравнение было не про вкус. Это был способ держать меня в напряжении.
Я лежала и думала, что будет потом. Через полгода. Через год. Когда он окончательно привыкнет, что я изо всех сил стараюсь угодить, и решит, что имеет право требовать ещё больше. Когда замечания перекинутся с ужинов на всё остальное. На мою одежду. На мои траты. На то, как я разговариваю с его друзьями. На то, как я буду воспитывать детей, если мы до этого дойдём.
Детей.
Я представила, как Дмитрий стоит рядом и говорит: «Мама нас иначе растила». И мне стало холодно.
Пиццу они доели. Максим ушёл около десяти. Через некоторое время Дмитрий приоткрыл дверь спальни, увидел, что я не сплю, и произнёс почти буднично:
— Ну ты чего? Обиделась? Я же не специально. Просто устал, хотелось нормального ужина. Ты пойми, я целый день на работе: встречи, клиенты, начальство давит с показателями. Прихожу домой — хочется выдохнуть. А тут…
Он не закончил и только развёл руками.
Я приподнялась на кровати и посмотрела на него. Красивый, уверенный, успешный. И совершенно убеждённый в своей правоте. Он действительно не понимал. По-настоящему считал, что я просто «обиделась» — капризно, по-женски, из-за ерунды. Что завтра всё забудется. Что я снова встану к плите, снова начну стараться, снова буду ловить его редкие похвалы, будто милостыню.
— Дмитрий, — сказала я спокойно. — Ты выбросил еду, которую я приготовила, в мусорное ведро.
— Ну выбросил. Она была невкусная.
— Ты даже не дал себе труда нормально попробовать.
— А что там пробовать? Картошка и фарш. Мне мама такое делала в детстве, когда было туго с деньгами. Это еда на тяжёлые времена. Мы сейчас нормально живём. Зачем ты меня этим кормишь?
— Я не твоя мама, — ответила я. — Я другой человек. У меня другие блюда, другие привычки, другой вкус. Если тебе что-то не нравится, мы можем поговорить о меню. Спокойно. По-взрослому. Но ты больше никогда не будешь выбрасывать мой труд в ведро.
Он несколько секунд молчал.
— Ладно, — наконец сказал он. — Извини. Давай забудем.
Я кивнула.
Но не потому, что собиралась забывать. Просто решение внутри уже сложилось.
Со следующего дня я перестала готовить.
Не устраивала сцен, не объявляла забастовку, не хлопала дверями. Просто в среду после работы зашла в кулинарию возле офиса и купила себе готовую порцию: куриную грудку с овощами. Дома разогрела её в микроволновке, спокойно съела на кухне и убрала за собой.
Дмитрий вернулся позже. Открыл холодильник. Там ничего не было. Посмотрел на плиту — чистая, пустая.
— А ужин?
— Я уже поела, — сказала я ровно. — Ты можешь приготовить себе сам. Или заказать доставку.
Он явно растерялся. Постоял несколько секунд, будто ждал, что я сейчас улыбнусь и достану из духовки спрятанное блюдо. Потом молча взял телефон и заказал роллы. Ел перед ноутбуком, уставившись в экран. Никаких комментариев не последовало.
В четверг всё повторилось. Я купила себе салат и суп в стеклянной банке, съела ещё в офисе. Домой пришла позже обычного и застала Дмитрия на кухне: он жарил яичницу, раздражённо двигая сковороду по плите.
— Ты теперь совсем готовить не собираешься? — спросил он.
— Нет.
— И долго это будет длиться?
— Не знаю. Пока не пойму, зачем мне этим заниматься.
— В смысле — зачем? — он нахмурился. — Чтобы мы ели.
